Терновый венец для риага - Юлия Арниева

Я развернулась в его руках, лицом к лицу, и взяла его лицо в ладони, как он брал моё в ту первую ночь, когда поцеловал. Щетина колола пальцы, скулы под кожей были горячими, и глаза его, серые, усталые, с покрасневшими от бессонницы белками, смотрели на меня с таким выражением, от которого хотелось плакать и одновременно никогда не отпускать.

— Тогда обещай, что вернёшься, — сказала я, и голос мой сорвался на последнем слове.

— Обещаю, — ответил он, и я знала, что он не имеет права это обещать, и он знал, что я это знаю, но мы оба сделали вид, что обещание чего-то стоит, потому что в ночь перед битвой вера в слово стоит дороже железа.

Он поцеловал меня, и поцелуй этот был другим, не жадным, не требовательным, не обжигающим, а медленным, бережным, горьким, как полынный настой, которым поят больных, зная, что горечь лечит. Он целовал меня так, будто запоминал, будто складывал ощущения про запас, на случай если завтра не будет завтра, и от этой бережности, от этого сдержанного отчаяния, спрятанного в нежности, по щекам моим потекли слёзы, первые за всё время в этом мире, и я не стала их вытирать, потому что руки были заняты — они обнимали его.

Мы легли, и в эту ночь между нами не было ни расстояния, ни молчания, ни засовов, ни стен. Его руки, которые завтра будут держать меч, сейчас скользили по моей коже так, будто я была единственным, что стоило касания на всём белом свете, и мои руки, которые завтра будут подавать лучникам стрелы, сейчас обхватывали его шею, его плечи, его спину со шрамами, которые я знала наизусть, как знают молитву, повторённую тысячу раз. Мы были тихими, почти беззвучными, потому что за тонкими стенами спали люди, которым завтра идти в бой, и единственными звуками в комнате были сбившееся дыхание, шорох шкур и негромкий стон, вырвавшийся из моего горла, когда он прошептал моё имя так, будто оно было молитвой.

Потом мы лежали, переплетясь, мокрые, разгорячённые, и его рука привычно покоилась на моей талии, а моя голова на его плече, и я слушала, как замедляется его дыхание, как успокаивается стук его сердца под моим ухом, и думала о том, что за стеной, на холме, горят чужие костры, и завтра на рассвете оттуда придут люди с мечами и тараном, и этот человек, который сейчас держит меня так бережно, будто я хрупкая, выйдет им навстречу, и я ничего не могу с этим поделать, потому что в этом мире мужчины выходят навстречу мечам, а женщины провожают их и ждут, и единственное, что мне остаётся, — сделать так, чтобы ловушки, которые мы расставили, сработали, и ему было к кому возвращаться.

— Киара, — пробормотал он, уже засыпая.

— Что?

— Завтра. Когда начнётся. Не стой на стене. Командуй из башни.

— Коннол.

— Что?

— Заткнись и спи.

Он фыркнул мне в макушку, руки его сомкнулись крепче, и через минуту он заснул, ровно, глубоко, с той способностью засыпать мгновенно, какая бывает у солдат, привыкших спать перед боем, потому что усталое тело дерётся хуже отдохнувшего, и сон перед битвой — такое же оружие, как меч.

Я не спала. Лежала, слушая его дыхание, и смотрела в темноту, и за стенами башни, на холме, догорали чужие костры.

Глава 31

Рассвет пришёл серым, мутным, без солнца, и вместе с ним пришёл рёв боевого рога.

Я вскочила с кровати раньше, чем звук успел затихнуть, нашаривая в темноте сапоги и платье. Коннол уже стоял, натягивая кольчугу через голову, и руки его двигались быстро, точно, без единого лишнего движения, как двигаются руки человека, который одевался в бой сотни раз. Я застегнула пояс с ножом, накинула кожаный жилет, который Орм раздобыл для меня где-то в закромах, тяжёлый, грубый, пахнущий чужим потом и дублёной кожей, но способный остановить скользящий удар клинка.

Коннол обернулся ко мне, уже в кольчуге, с мечом на поясе. Лицо его было спокойным, собранным, с той жёсткой ясностью черт, которая появлялась у него всякий раз, когда он переставал быть мужем и становился воином. Он шагнул ко мне, взял за подбородок, поцеловал коротко, сухо, одними губами, не закрывая глаз, и сказал:

— Держи башню.

И вышел…

Со стен я видела всё.

Войско Торгила двинулось с холма на рассвете, когда туман ещё стелился над низиной рваными молочными клочьями, и сквозь этот туман, как сквозь грязную кисею, проступали тёмные ряды пехоты, идущей плотным строем, и конные на флангах, и позади, тяжело раскачиваясь на ухабах, ползла повозка с тараном — длинным окованным бревном, подвешенным на цепях между двумя столбами, которые несли на плечах восемь мужчин. Синие стяги с серебряным вепрем покачивались над колонной, и в утренней тишине, нарушаемой только хлюпаньем сотен ног по раскисшей земле, бряцание оружия и доспехов разносилось далеко, гулко, как похоронный звон.

Их было много. Больше, чем доносил Дайре: я считала ряды и сбивалась, начинала заново и снова сбивалась, потому что строй растягивался от тракта до опушки леса, и задние ряды терялись в тумане. Двести пятьдесят, может триста. Против наших шестидесяти за стенами, считая всех, кто мог держать оружие, включая деревенских мужиков, вооружённых топорами и кольями, которые утром поставили на стены, потому что больше было некого.

Коннол стоял на надвратной башенке, на самом виду, в кольчуге и шлеме с открытым лицом, и голос его, ровный, негромкий, разносился вдоль стен с пугающей чёткостью:

— Лучники, не стрелять, пока не подойдут на сорок шагов. Ни одной стрелы раньше, слышите? Каждая стрела на счету, каждая должна найти цель. Кто выстрелит раньше времени, тому я лично оторву руки и скормлю собакам.

Кормак, стоявший рядом с ним на башенке, осклабился и рявкнул вниз, подкрепляя слова командира:

— Слышали?! Руки оторвёт! А я помогу!

Где-то внизу нервно хихикнул кто-то из деревенских, и смех этот, тонкий, испуганный, оборвался так же быстро, как начался.

Торгил не стал тратить время на переговоры. Ни гонца с белой тряпкой, ни требования сдаться, ни обещаний пощады. Рог взревел во второй раз, низко, протяжно, и строй качнулся вперёд, набирая скорость, и первая волна пехоты, прикрываясь деревянными щитами, хлынула к восточному участку рва, туда, где на карте Дайре было