Терновый венец для риага - Юлия Арниева

Лоркан, спешиваясь, молча достал из-за пазухи свёрнутый кусок телячьей кожи и протянул мне. Я развернула его, и по спине прошёл холодок, потому что на коже, корявым, но вполне разборчивым почерком, были нанесены линии, которые я узнала сразу: контуры нашего рва, расположение частокола, обозначения ворот, башенок, даже кухня была помечена крестиком, и рядом с каждой линией стояли короткие пометки: «низко», «осыпается», «щель в кладке».

Коннол взял кожу из моих рук, оглядел, и я увидела, как побелели его пальцы.

— Ведите его внутрь, — процедил он, не повышая голоса, но от этого тихого и ледяного тона, пленник вздрогнул и попытался отшатнуться, насколько позволяла верёвка.

Допрашивали в кладовой, в маленькой каменной комнате без окон, пропахшей сыростью и прогорклым жиром, где на полках стояли бочки с солониной, а с потолка свисали связки сушёных трав, от которых тянуло горьковатой полынью. Орм привёл пленника, усадив его на перевёрнутый бочонок, и встал у двери, скрестив руки на груди, молчаливый, неподвижный, похожий на каменного идола, которому всё равно, будет жертва молиться или кричать. Коннол сел напротив пленника на лавку, положив перед собой кусок кожи с пометками, и невыносимо долго разглядывал парня, не произнося ни слова, и это давящее молчание было страшнее любого крика.

Я стояла у стены, чуть поодаль, и наблюдала. Парень дрожал, мелко и непрерывно, подёргивая связанными за спиной руками, и его светлые, перепуганные глаза, метались от Коннола к Орму и обратно, как у кролика, загнанного в угол двумя волкодавами.

— Имя, — произнёс Коннол, наконец нарушив тишину.

— Д-дайре, — выдавил парень, облизнув разбитую губу.

— Кто послал?

Молчание. Дайре втянул голову в плечи и уставился в пол, на котором расплывалась лужица грязной воды, натёкшей с его сапог. Орм у двери шевельнулся, едва заметно переступив с ноги на ногу, и этого крохотного движения хватило, чтобы пленник сглотнул так громко, что слышно было на другом конце комнаты.

— Я спрошу ещё раз, — сказал Коннол с той же ровной, вкрадчивой тихостью. — Кто послал тебя рисовать наши укрепления?

— Т-торгил, — выговорил Дайре. — Торгил, господин. Его люди меня наняли на рынке в Балликастле, обещали серебро за план вашей крепости, расположение рва, ворот, где стена слабее.

— Торгил, значит, — Коннол откинулся назад и посмотрел на меня, и в его взгляде я прочла подтверждение того, что мы оба подозревали с той минуты, когда Сорша шепнула северянину на ухо, а он окинул наши стены голодным, оценивающим взглядом.

— Куда Торгил уехал от нас? — спросила я, выступив из тени. — К Эрсту на свадьбу?

Дайре поднял на меня глаза, опешив, видимо, от того, что женщина задаёт вопросы на допросе, потом мотнул головой:

— Не к Эрсту, госпожа. Развернулся через день, как уехал от вас, и ушёл на запад, к себе. Люди болтали в обозе, что никакой свадьбы нет, что он ехал сюда нарочно, поглядеть, что тут и как, а свадьба для отвода глаз.

Коннол подался вперёд, упершись локтями в колени, и голос его стал ещё тише, почти ласковым, и от этой ласки даже у меня самой по затылку пробежали мурашки:

— Что ещё болтали в обозе, Дайре?

Парень замялся, дёрнул связанными руками, зыркнул на Орма, на дверь, на бочки с солониной по стенам, как будто надеялся найти среди них лазейку для побега, и, не найдя, торопливо заговорил, захлёбываясь словами, спотыкаясь, перескакивая с одного на другое:

— Торгил собирает людей, господин. Уже больше месяца. Гонцов рассылает к вождям в северные кланы, обещает землю, добычу, скот. Одних нанял за серебро, другим посулил наделы из ваших, из здешних земель, когда всё закончится. Говорят, у него уже сотни две копий, а к весне будет больше. Он ждёт, когда дороги подсохнут, тогда ударит.

Я стояла, вцепившись пальцами в край полки за спиной, и слушала, как рушится та хрупкая надежда, которую мы возводили по кирпичику, изо дня в день, ров за рвом, бревно за бревном. Двести копий. Против наших шестидесяти с лишним, считая наёмников Коннола и тех мужчин из деревень, кого удалось вооружить и худо-бедно обучить. Четыре к одному. Даже с частоколом, даже с «горлом» у ворот, даже со рвом, облицованным камнем, расклад был скверным.

— Женщина при Торгиле, — проговорила я. — Рыжая, красивая, зовут Сорша. Что о ней слышал?

Дайре кивнул, часто, как испуганная птица.

— Слышал, госпожа. Она при нём каждый вечер, за ужином сидит рядом, шепчет на ухо, он слушает. Люди в обозе говорили, что она знает здешнюю башню, как свои пять пальцев, знает, где что стоит, где какая стена тоньше, где можно пролезть. Говорили, что Торгил без неё сюда бы и не сунулся, что это она его надоумила, что земли тут сладкие, а хозяева слабые.

Коннол медленно поднялся с лавки. Лицо его за время допроса не изменилось, осталось таким же каменным и непроницаемым, но я видела, как ходят желваки под скулами, и как побелели костяшки на сжатых кулаках, и от этой сдержанности, от этого тихого, контролируемого бешенства мне стало страшнее, чем от крика.

— Орм, — бросил он, не оборачиваясь, — накорми его, дай воды, запри в погребе. Руки не развязывай. Караул двое, сменами.

Орм кивнул и увёл пленника, придерживая за шкирку с такой небрежной лёгкостью, с какой таскают котят, и мы остались одни, в тесной кладовой, среди бочек и связок полыни.

— Ты знал, — сказала я.

Коннол прислонился спиной к стене, скрестил руки на груди и посмотрел на меня. В серых глазах не было ни раскаяния, ни оправданий, только усталая, тяжёлая решимость человека, который готовился к этому разговору давно и знал, что лёгким он не будет.

— Не всё, — ответил он глухо. — Догадывался. Подозревал. Когда Орм нашёл меня и рассказал, что Бран захватил оба туата, я спрашивал себя: откуда у мелкого подонка вроде Брана хватило людей и наглости на такое? Бран был жестокий, но не умный. Жестокие и глупые не захватывают два туата разом, за ними всегда стоит кто-то поумнее.

— Торгил.

— Торгил, — подтвердил Коннол. — Он давно хотел эти земли. Ещё при моём отце приценивался, прощупывал, предлагал «союзы» и «совместные выпасы», а отец всякий раз