Гвоздика лесная - Виктория Александровна Синюк

Я объяснила Жене, где живу, попрощалась с ним и, воодушевлённая этим вечерним планом, пошла в магазин за своим сырковым запасом и за всякой всячиной…

28

После пробуждения Миша устроил мне допрос: почему я не написала ему, перед тем как лечь спать? почему не отвечала на сообщения? почему у меня изменился голос — он стал как будто ниже — не такой девчачий и лёгкий, как обычно? Не знаю, стал ли он ниже, но всё утро мне хотелось петь — громко, никого не стесняясь! И я пела, пела, пела, ловко управляясь с домашними делами. Мишин допрос застиг меня на полуноте, стянул с высоких тональностей, до которых мне каким-то образом этим утром удалось допеться своим лёгким, «новым», как сказал Миша, голосом.

Я пыталась отбиться какими-то малоправдивыми словесами, но скрыть вчерашний приступ ревности мне так и не удалось. Замечено: тот, кто глубоко читает стихи, так же читает и в сердце человеческом. Факт! Делать было нечего, пришлось рассказать о своей грусти и последующем просветлении, купленном ценой удивительного сна-инициации.

— Честно говоря, я думал, мы свободны от подозрений, недоверия… Ведь нам всегда хотелось, чтобы они были как открытая книга… Разве нет?

— Ты прав! Но ведь открытая книга, если вдуматься, таит в себе куда больше загадок, чем закрытая…

— Решила побыть восточным мудрецом? Спрятать чувства за седой бородой? — усмехнулся Миша.

— Должна же моя инициация хоть как-то проявляться в обычной жизни! Иначе зачем это всё?

Рассказывать Мише подробности Володиного прихода я не стала — не хотелось отравлять этот день неприятным шумом недавнего прошлого. Зато сон я рассказала Мише во всей красе.

— Всё это только подтверждает мою теорию, — серьёзно, уже без шуток говорил Миша. — Это не просто сны и не просто сказка, которую ты придумала. Так собирается твоя мозаика.

— Интересная мысль… Но дело не только во мне… Без тебя всё это было бы невозможно.

— Ты хотела сказать — без нас.

— Да, без нас. Стихи, которые мы читаем и собираем, наши разговоры и планы, наше ребячество и даже наше расстояние… И это счастье. Но как с ним быть? Как воплотить его в реальности? Ведь оно из области снов, поэзии, воображения? Вот если бы мы с тобой могли остаться в моём Волфайне…

— Волфайн — это городок для тех, кто всерьёз решил найти себя и что-то по-настоящему своё в этом мире, правда?

— Пожалуй! Знаешь, я сейчас подумала, что прощаться с Волфайном рано. Кто знает, может, туда ещё придётся вернуться… В конце концов, волк — это зверь, которого нельзя приручить: свобода и смертельная опасность под одной шерстью. Не могу сказать, что слишком уж доверяю этой Джейн. Ртутная она какая-то.

— Ртутная? Это как?

— А так: ну-ка, рассказывай про свою вчерашнюю девчонку!

— Ах, вот что значит «ртутная»!

29

Перед тем как встретиться с Женей, я решила сделать уборку в книжном шкафу. После недельной работы над нашей онлайн-антологией его вид, как и вид всего кабинета, оставлял желать лучшего. Книги на полках стояли вкривь и вкось; а ещё они были замечены на подоконниках, на печи, на кухонном буфете, на веранде — словом, они блуждали по всему дому, как тихие коты невиданных пород. Уборку, впрочем, я затеяла не только с хозяйственным умыслом — был и другой. Мне хотелось, чтобы Женя, взглянув на полку с поэзией, почти сразу же увидел маленький томик Асадова. А когда он заметит его и, может быть, возьмёт в руки, я скажу, что это мой подарок ему. Если он начнёт отказываться, совру, что в городе у меня лежит точно такой же томик. Признаться, я не любительница стихов Асадова, но отчего же мне судить по себе о том отклике, который его стихи могут вызвать в душе друга? Кто знает, может, для того чтобы оставаться живым человеком, с памятью, кипящей смыслами, ему нужно именно это? И какое дело сердцу до того, что эти стихи бывают слишком просты, дидактичны и затянуты… Словом, я надеялась на дарение — а ещё на то, что наша дружба продолжится. Уверена: людям, у которых в анамнезе есть любовь к стихам, всегда будет о чём поговорить.

После ужина приехал Женя. С рюкзаком, в потёртых голубых джинсах, закатанных по щиколотку, белых кроссовках и растянутой синей майке. Как всегда, в небольших очках в тонкой оправе — он не расставался с ними даже во время купания. Женя остановился возле моего забора и, вместо того чтобы стучать-кричать, стал набирать мой номер.

— Ну что, выходи!

— Я чай пью. Заходи ко мне.

Так Женя, согласно плану, оказался в моей избе. Он сразу же стал с любопытством её рассматривать, принюхиваться к её сложному запаху.

— Пахнет, как в старом доме моей бабушки! Запах детства! Пропитаюсь им напоследок!

— А я, похоже, так им пропиталась за полтора месяца, что уже его не чувствую.

Я рассказала Жене о том, как купила этот дом, как воевала с бытом в первое время. А потом, наконец, пригласила гостя переместиться в мой кабинет. Конечно, как человек науки, Женя сразу двинулся к книжному шкафу. Увидев его, он даже присвистнул.

— Не думал, что у кого-то ещё остались такие домашние библиотеки. Там у нас такого не встретишь — все перешли на цифру.

«Интересно, — подумала я, — а у Стива есть библиотека? Как-никак он писатель — должна быть… Фолкнер, Стейнбек, Апдайк, Уитмен… Как было бы здорово порыться в его книжных шкафах!»

— О, Асадов! — встреча состоялась. Женя тут же снял книгу с полки.

Всё шло по плану. Мне хотелось, чтобы Женя оценил моё собрание книг по психологии и социальным наукам, но всё это для него вмиг померкло. Из моего дома он так и выходил — с томиком в руках, листая страницы, бормоча под нос знакомые строки…

30

Мы отдыхали от езды в яблоневом саду, неподалёку от соседней деревни. Мы приехали туда по пустынному просёлку, подняв за собой клубы золотой вечерней пыли, и сели под раскидистой яблоней. Ветви её были усыпаны недозрелыми зелёно-розоватыми плодами. Год был урожайным на яблоки — и уже в середине августа в этом саду можно будет сойти с ума от аромата.

Мы с Женей недолго говорили о пустяках и погоде — и вскоре перешли к самым волнующим темам. Признаться, Женина профессия давно не давала мне покоя — и мне хотелось узнать, как