Развод. Любить нельзя вернуться - Ирина Романовская

слетают с губ. Теперь придется искать Егора, чтобы занять денег на такси. Даю себе пару минут на то, чтобы собраться с силами. В глазах по-прежнему пляшут искристые зайчики. Немного шатает после адреналиновой встряски. Сердечная мышца тоже барахлит, работая на пределе. Печет под ребрами.

Иду по нарастающим звукам музыки. Блуждать по темным коридорам, к счастью, долго не приходится. Сталкиваюсь с Егором у лестницы на второй этаж.

— Вот ты где! Я и глазом не успел моргнуть, как друг уже упорхнул из-за стола. — Егор не обращает внимания на мой внешний вид, радостно хлопает меня по плечу. Новая порция боли заставляет застыть на месте и поморщиться. — Как прошел разговор с бывшей женой? Набрался храбрости и излил ей наконец душу в лучших традициях сериальных мелодрам или опять сдрейфил?

Друг виснет на моем плече, продолжая молоть какую-то ерунду. Рычу, матерюсь, горблюсь, прижимая сломанную руку к животу.

— Эй, Горыч, что с тобой? Почему ты такой мокрый? — Егор прищуривается и наконец замечает, что у меня сбиты костяшки пальцев, распухло правое запястье. — Оставил, называется, друга одного на минутку. Кто?

— Никто. Сам виноват. — отмахиваюсь от любопытного друга. Не время изливать душу.

Каждый новый приступ боли лишает меня сил. Я с обеда ни черта не ел. После помолвки Каролины кусок в горло не лезет.

Перед глазами все мутнеет. Друг неодобрительно цокает языком, отрицательно машет головой. Мимо нас бежит страстно целующаяся парочка. Они не замечают никого вокруг. Задевают меня локтем. Делаю шаг назад, с трудом удерживая равновесие.

— Воу-воу, дружище, — Егор подхватывает меня под локоть целой руки. — Не уплывай как красна девица. Поехали в травму пока ты не распластался тут посреди зала.

* * *

Бросаю на комод запасные ключи, оставляю туфли посреди прихожей. Егор тащится следом, неся в руках мои рентгеновские снимки и ворох каких-то лекарств, которые выписал мне врач.

— Брось это барахло сюда, — киваю на островной стол, который делит кухню и гостиную пополам. — Я потом разберусь.

Чувствую себя паршиво. Башка звенит подобно колоколу из башни Биг-Бен. Сбитые костяшки затянулись темно-красной корочкой, распухли и дико чешутся. Пластиковый гипс, которым зафиксировали мне руку от локтя до запястья, сковывает движения.

Одним ударом я умудрился сломать две пястные кости со смещением, надорвал разгибательные сухожилия и поставил трещину на лучевой кости. Полный букет собрал, как сказал мне дежурный травматолог.

Голод скручивает внутренности. В холодильнике, я уверен, мышь давно повесилась. Не помню, когда последний раз затаривался продуктами в супермаркете. Привык питаться блюдами из доставки прямо в офисе.

Левой рукой пытаюсь расстегнуть мелкие пуговицы, чтобы наконец стащить с себя сырую рубашку. От мокрой ткани, которая уже несколько часов соприкасается с телом, зудит вспотевшая кожа. Как бомж выгляжу, ей-богу. Благоухаю соответствующе. Надо срочно принять душ.

Чертыхаюсь из-за того, что наложенный гипс не пролазит через узкую манжету рукава. Дёргаю белую ткань туда-сюда. Безрезультатно. Пытаюсь надорвать рукав по шву, но левой рукой толком ничего не выходит.

Возвращаюсь к кухонному гарнитуру. Ищу по ящикам ножницы, которыми обычно разделывают курицу. Где-то я их видел. Егор уже разлегся на моем диване, с дурацкой улыбкой наблюдает за моими потугами.

— Что? — рявкаю, повернув голову в его сторону.

— Ничего, — разводит руками друг, — забавный ты, когда беспомощный. Как морская свинка в аквариуме, ручками дрыгаешь-дрыгаешь, а вылезти ни черта не можешь.

Шлю друга в пешее эротическое путешествие и возвращаюсь к разделыванию свисающей с локтя рубашки. Ножницы нахожу в ящике со всякими специями. Не имею ни малейшего представления, зачем я их туда бросил.

В два нажатия острые лезвия быстро справляются с узким рукавом белой рубашки. Без сожаления отправляю покромсанную одежку в мусорное ведро.

— Горыч, а бутерброд в твоей берлоге имеется? Мы пока с тобой куролесили от клуба до больнички, а потом сюда, я знатно проголодался. Кабана готов слопать.

— Закажи еду из ресторана, у меня шаром покати. Есть только кофе. Черный.

— Тащи хоть кофе, — устало бормочет Егор, доставая из кармана мобильный телефон.

Открываю верхний шкафчик левой рукой, а за чашками по привычке тянусь правой. Не сразу доходит, что теперь моя подвижность ограничена.

Локоть простреливает адской болью. Ругаюсь сам на себя, хмурю лоб. Застываю и считаю до пяти.

Ставлю две чашки под сопла кофемашины. Даже банальный выбор трех кнопок на экране кухонной техники превращается в целое действо. Туплю будто первый раз агрегат этот вижу. А раньше мог даже головы не поворачивать, целиком полагаясь на свою мышечную память.

Оставляю Егора в гостиной, а сам бреду в ванную комнату. Без приключений в душе тоже не обходится. Банка шампуня выскальзывает из рук. Когда наклоняюсь, чтобы поднять ее, цепляюсь загипсованной рукой за выступающий кран. От резкой боли перед глазами все в миг плывет и чернеет.

Припадаю спиной к нагретому стеклу, перевожу дыхание. В ушах снова звенит голос Каролины: «Счастлива, счастлива. Я счастлива». Сердце ноет под ребрами. Сжимаю кулаки, игнорируя болевые ощущения. Физическая боль ничто по сравнению с муками сердца.

Прокручиваю снова и снова голос бывшей жены на повторе. Уверенность, с которой она говорила, не оставляет и крошечной надежды на оттепель.

Знаю, что она имеет полное право меня ненавидеть. Но от этого не легче.

Мы там, где и должны быть. Каролина счастлива, выходит замуж. У нее все хорошо. Я не имею права вмешиваться, даже если этот путешественник Марьян мне не по нраву.

Сам ведь желал ей счастья. Вот и дождался.

Стучу кулаком по каленному стеклу. Вода становится холоднее.

Благими намерениями вымощена дорога в ад. Так говорят в Библии. Я свою тропинку в Тартарары вымостил с размахом: одновременно должен быть лучшим отцом для дочери, и всего лишь бесправным наблюдателем за жизнью женщины, которую люблю вот уже десятый год подряд.

Вчерашний звонок не должен повториться. Каролине ни к чему это. Она продолжает жить дальше. В отличие от меня. Я завис где-то между. Каждый новый день похож на день сурка. Тошно от самого себя. Если бы ни Соня и ее звонкий смех, то вообще была бы труба. Она