Бывший. Верну тебя - Ольга Игонина

Из квартиры пришлось съехать — платить за отдельную двушку мне уже нечем. Я и так за эту конуру отдала последнюю заначку. Через неделю очередной платеж, а я без понятия, где взять денег.

У кого бы занять? А еще лучше — попросить, точнее, просто взять, чтобы отдавать не пришлось.

Я уже всех подруг растеряла. Как-то позвонила Машке, то есть Мари, как она любит себя называть. Она, как всегда занята, но в кафешку пойти с ними все же пригласила. Что ж, и на том спасибо.

Я отмахнулась новым ухажером. Мол, любит меня до безумия, ни на минуту от себя не отпускает. Подарками заваливает и по курортам возит.

Не знаю, поверила она или нет, но не скажу же я ей правду — что мне даже на чашку чая не хватит в тех местах, где они привыкли собираться.

Зато Люська сама мне названивает. Этой все равно, где встречаться, хоть в подворотне, хоть на кухне в нашей коммуналке. Но я не хочу.

Для меня Люська — как шаг назад, не могу позволить себе опуститься до ее уровня. Она ассоциируется у меня с дешевым пойлом, семечками, лапшой быстрого приготовления, сплетнями и быдлатыми пацанчиками с района, о которых мы грезили в юности.

Одним словом — с нищетой, из которой я так старательно выбиралась.

Где же взять деньги?

Пора, наверное, опять наведаться к “бабушке”. Точно! Как же я упустила из виду богатую старушку.

Обнимаю живот. Вот же мой козырь — сейчас еще на недельку себя обеспечу.

Как раз мне на узи нужно сходить. Вот из женской консультации сразу к ней и отправлюсь.

Набираю ее номер, но она не берет трубку. Ладно, нагряну без предупреждения. Устрою ей сюрприз по-родственному.

На улице дрянная погода. Ищу колготки под штаны, все уже рваные. Бесит эта бедность. Иду так, надеюсь, что джинсы на морозе не встанут колом.

Покупаю на последнюю сотню молоко, сдобную косичку и пачку дешевого сахарного печенья — хвала акциям сетевых супермаркетов! Продукты стремные, но как гостинец для будущей свекры сойдут. Судя по ее образу жизни и стремлению к накопительству, она вряд покупает для себя что-то подороже.

Считаю последние копейки. Какой-то отстой, на автобус не хватает. Если возьму с кредитки, то точно не смогу остановиться, пока ее в ноль не уведу.

Пойду пешком, будет и на тело нагрузка, и немного сэкономить получится. Погода портится еще сильнее, по лицу катятся капли воды вперемежку со снегом.

Блин, да когда же это все закончится! Где мой грузовик с пряниками? Вселенная, ну где я так накосячила, что все, что у меня в жизни есть, приходится с таким трудом выгрызать самой? Можно, хоть немного наградить мои труды?

На домофон старуха не отвечает, приходится еще померзнуть, пока из подъезда не выходит собачница.

— Вы к кому это? — тявкает она, перекрывая мне проход.

— К Валентине Семеновне, — отвечаю машинально. Хотя я совершенно не обязана оправдываться перед этой клушей, которая возомнила себя владычицей подъезда.

— А кто она вам? — не унимается. Ее мелкая противная псина запрыгивает мне на джинсы.

— Свекровь. Дайте пройти уже.

Оттираю ее плечом и захожу в подъезд. Я так околела, что бросаюсь к батарее и прижимаюсь к ней всем телом.

Чуть отогреваюсь и спешу наверх. Вот она заветная дверь, где живет моя “золотая антилопа”.

Нажимаю на звонок, слышу, как бабка шаркает по ту сторону, наверняка в глазок на меня пялится. Вдруг замирает, не спешит открывать.

— Бабушка, твой внучек в гости пришел! — делаю шаг назад, чтобы меня было лучше видно, и наглаживаю живот.

— Ох, — дверь наконец-то открывается. — Пришла все-таки.

На лице нет улыбки, губы поджаты. Кардинальная перемена после нашей последней встречи. Неужели обиделась на меня за то, что я ей не звонила.

Прорываюсь в квартиру. Валентина Семеновна перекрывает мне проход в комнату. В квартире воняет жареным салом. Что ж за вонь такая, нужно срочно открыть все окна, дышать нечем.

— А я так соскучилась! — раскрываю руки для объятий, но бабка не реагирует на мой жест. — Всю неделю на работе загрузили по самую макушку. Ни минутки не было позвонить, — тараторю. — А потом думаю — да что звонить, лучше так приду проведать. Вживую ведь лучше общаться, согласны?

Она кивает, но с места не двигается. Да что происходит-то?

Старая кошелка, ты ослепла что ли? Не видишь, что я дрожу от холода, ноги все промокли?

— А мы не с пустыми руками, — протягиваю пакет с гостинцами.

— Хорошо, Региночка. Хорошо, что о бабушке не забываешь, — наконец из ее рта вырывается более-менее приветливая фраза.

— А я только что с узи. С малышом все в порядке!

— Ладно, — сухо отвечает.

По голосу не понимаю ее настроение. Неужели обнаружила пропажу?

— Так холодно. Руки все отмерзли. Носки, думаю, хоть выжимай, — переминаюсь с ноги на ногу. Какая же непонятливая, куда ее гостеприимство делось.

— Да, погода сегодня не очень. У меня тоже суставы ноют и спала плохо.

Что вообще происходит? Кладу руку на желудок, делаю страдальческую мину.

— Хоть срок еще и не большой, — опираюсь на стену спиной. — Изжога замучила. С утра еще поесть не могла, тошнило очень. Есть хочу.

Передо мной какая-то непроходимая стена в виде тучной тетки-бабки.

— А у вас с Маркушей как было? Тоже кислотность шпарила? — может, через мемуары смогу пробиться.

— Да по-разному было, забыла уже, не вчера ж происходило.

Спускаюсь на пол, сижу, как беспризорник, только кепки для монет передо мной не хватает. Выдавливаю слезу.

Вот же старая зараза! Перед ней беременная девушка рыдает, а ей хоть бы хны.

— У меня такая беда случилась… — всхлипываю. — Даже не знаю, какой выход найти.

— Что? — выдавливает нехотя.

— Я смогу у вас немного пожить?

Смотрю на бабку снизу вверх. Может, ей просто не видно, насколько сильно мне плохо? Поднимаюсь, одной рукой тру глаза, другой хватаюсь за живот.

— Вчера у нас потоп был. У соседей что-то прорвало. Сначала в ванной все залило, потом вода из розеток потекла. Пока все не просохнет, электричество включать нельзя.

— Мда, беда, — сочувственно кивает.

— Мне некуда идти.

— Сочувствую.

На самом деле нет, я же вижу прекрасно ее безразличную рожу. Что с ней произошло?

— Вы могли бы мне помочь? — умоляюще складываю руки.

— Чем?

— Так я и спрашиваю — я могу у вас пожить?

— Это же не на один день. А я привыкла жить одна, —