За него ответит она - Таша Эвер

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри борются боль, гнев и — любовь. Да, любовь. Она никуда не делась. Она стояла здесь же, посреди этой комнаты, и не собиралась уходить. Я не могла её выключить. Я не могла нажать на кнопку и перестать его любить. Но я не могла и сделать вид, что ничего не было.

— Мишель, — сказала я, и мой голос звучал глухо, как из-под воды. — Я не могу сейчас. Мне нужно время. Я должна подумать. Я должна понять, смогу ли я простить тебя. Смогу ли я жить с этим знанием. Смогу ли я смотреть на тебя и не вспоминать, с чего всё началось. Я должна побыть одна. Просто одна. Понимаешь?

Он кивнул. Ничего не сказал. Не стал меня удерживать. Только смотрел на меня, и в его глазах — тех самых зелёных глазах с золотыми искорками, которые я так любила, — была такая боль, что у меня сжалось сердце. Я развернулась и вышла. Он не пошёл за мной.

Два дня я почти не спала. Не отвечала на звонки. Не читала сообщений. Я опять вернулась в ту гостиницу — маленькую, с ситцевыми занавесками и репродукцией Шишкина на стене. Администраторша узнала меня и молча дала ключ от седьмого номера, ничего не спросив. Я сидела на кровати, смотрела в стену и думала. Я перебирала в памяти каждую нашу встречу — от самолёта до его квартиры, от первого поцелуя над облаками до последнего разговора в его гостиной. Я пыталась понять, где заканчивалась месть и начиналась любовь. Я раскладывала наши встречи по дням, по неделям, по месяцам — и не могла найти эту границу. Она была размыта. Она исчезла. И в какой-то момент я поняла: это не имеет значения. Важно только то, что я чувствую сейчас. А сейчас я чувствую, что не могу без него. Что мир без него — серый и плоский, как тот городок, в котором я пряталась. Что я готова простить. Что я хочу попробовать. Что я выбираю его.

На третий день я открыла почту и увидела письмо. Тема: «Москва — Ницца». Я открыла его дрожащими пальцами. Внутри был билет. Бизнес-класс. Рейс через два дня. Тот самый рейс, которым мы летели тогда, в первый раз. Тот самый маршрут. И несколько строк:

«Alexandrine. Это наш рейс. Тот самый. Если ты приедешь — я пойму, что ты меня простила. Если нет — я буду знать, что потерял тебя навсегда. Я не буду тебя преследовать. Я не буду тебе писать. Я исчезну из твоей жизни. Но я хочу, чтобы ты знала: я люблю тебя. И всегда буду любить. Что бы ты ни решила. Мишель».

Я читала и плакала. Слёзы катились по щекам, капали на экран телефона. Я знала, что это безумие. Знала, что весь мир скажет мне «нет». Что мама меня не поймёт. Что подруги будут крутить пальцем у виска. Что Маша, возможно, не простит меня никогда. Что я бросаю стабильность, надёжность, двенадцать лет брака ради мужчины, который меня обманул. Но я уже приняла решение. Я выбрала любовь.

В день вылета он стоял у стойки регистрации и смотрел на часы. Он приехал за два часа до рейса — просто потому что не мог сидеть дома. Каждую минуту он проверял телефон, хотя знал, что она не написала. Каждую секунду он вглядывался в лица проходящих пассажиров. Её не было. Регистрация заканчивалась — её не было. Он зарегистрировался, прошёл контроль и встал у выхода на посадку, надеясь, что она зарегистрировалась раньше него. До окончания посадки оставалось пятнадцать минут. Десять. Пять. Поток пассажиров редел. Последние опаздывающие бежали по эскалатору. Её не было. Он прошёл на борт, сел в своё кресло — то самое, у окна, — пристегнул ремень и закрыл глаза. Он вспоминал, как она сидела рядом, как спорила о цвете тарелок, как смеялась над его шутками, как поцеловала его в первый раз. Он вспоминал и понимал: она не придёт. Он сам всё разрушил. И это был конец. И в этот момент в проходе появилась она. Запыхавшаяся, раскрасневшаяся, с маленькой дорожной сумкой через плечо. Волосы растрепались, щёки горели, глаза сияли. Она остановилась у его ряда, посмотрела на него — долгим, глубоким взглядом, в котором были и боль, и прощение, и любовь, — и села в соседнее кресло. Он открыл глаза и увидел её. На секунду ему показалось, что это сон, что он заснул и видит то, чего хотел больше всего на свете. Но это была она. Настоящая. Живая. Его Alexandrine. Саша повернулась к нему, улыбнулась своей прежней улыбкой — той самой, которую он помнил с их первой встречи, — и сказала:

— Bonjour, месье. Меня зовут Alexandrine. Я очень плохо разбираюсь в шампанском. Не поможете мне выбрать?

Он смотрел на неё и чувствовал, как глаза наполняются слезами. Слова застряли в горле. Он хотел сказать так много — что он её любит, что он ждал, что он боялся, что он уже не надеялся, — но вместо этого он улыбнулся и сказал:

— Bonjour, Alexandrine. Меня зовут Мишель. И я знаю о шампанском всё. Доверьтесь мне.

Он обнял её, прижал к себе, и она заплакала. Они сидели, обнявшись, в бизнес-классе, и пассажиры оборачивались на них, но им было всё равно. Стюардесса уже закрыла дверь. Самолёт выруливал на взлётную полосу. Они летели в Ниццу. Туда, где всё началось.

И когда самолёт оторвался от земли, она взяла его за руку — крепко, как берут, когда не хотят отпускать никогда. Он переплёл свои пальцы с её и поднёс её руку к губам. Они летели в Ниццу. Туда, где всё началось. Туда, где всё ещё раз начнется заново.

Эпилог. Четыре года спустя

Ницца встретила нас тёплым августовским вечером. Море было совсем рядом — я чувствовала его даже с закрытыми глазами: солёный воздух, запах нагретого камня, лёгкий ветер, который трепал волосы и приносил с набережной шум города. Я сидела на заднем сиденье такси рядом с Машей и смотрела в окно, а Мишель — рядом с водителем — время от времени оборачивался и поглядывал на нас.

Четыре года.

Иногда мне казалось, что это целая жизнь. А иногда — что тот самолёт Москва