Вид тишины - Л. Х. Косуэй (Косвей)

— Тебе не нужно стыдиться рядом со мной, Мэгги, — напечатал я, но прежде чем успел спросить, что она хотела сказать, она произнесла:

— Моя мама хочет, чтобы дети её навестили.

Мама? Я вдруг понял: хоть Мэгги и говорила, что её мать жива, она ни разу не объясняла, где та находится и почему больше не воспитывает младших детей.

— Их приёмные родители не хотят вести их к ней, поэтому попросили меня. А я… я не хочу туда ехать. Не видела её с тех пор, как её посадили. Но Виви попросила — она скучает по маме, и я просто не смогла отказать.

— Посадили? — напечатал я, пытаясь скрыть удивление.

Мать Мэгги в тюрьме?

Её горло дрогнуло, когда она сглотнула, потом кивнула.

— Она уже восемь лет сидит в женской колонии. Она… она и её парень, Даррен, занимались кражей, чтобы добывать деньги на выпивку и наркотики. Однажды ночью, их преследовала полиция после очередного ограбления — они вломились в дом, украли деньги и рождественские подарки, и попытались уйти от погони.

Мэгги провела рукой по лицу, будто ей было тяжело рассказывать. Голос дрожал, но она изо всех сил старалась звучать ровно, почти отчуждённо, будто пыталась защититься от собственных эмоций.

— Наверное, ты знаешь, что некоторые специально выезжают на встречку, когда их преследует полиция. Тогда часто прекращают погоню — это слишком опасно, может привести к серьёзной аварии. Они перестали гнаться за мамой и Дарреном, но было уже поздно. Они врезались в грузовик, и ещё две машины позади попали в аварию. Водитель грузовика выжил, но в одной из машин погибла мать с дочерью, а трое других получили ужасные травмы. Даррен умер сразу, а мама отделалась лишь лёгкими повреждениями.

Голос Мэгги сорвался, и из её слов исчезла сухая фактичность. Боль звучала в каждой ноте, почти осязаемая. Мне стало физически больно слушать её — будто чужая вина и горе сжали грудь. Я представлял, каково было Мэгги узнать обо всём этом, и от одной мысли всё внутри сжалось.

— Я всё время думаю, могла ли я что-то изменить. Если бы я знала о кражах, если бы поняла, чем они занимаются, я могла бы заставить их остановиться. Могла бы дать им деньги на дозу, могла бы донести на них. Может, тогда никто бы не погиб. Иногда я лежу ночью и думаю о тех жизнях, которые она разрушила, и ненавижу себя за то, что не остановила её. Ненавижу её за то, что она сделала мою жизнь такой болезненной. Но чем дольше я без неё, тем легче притворяться, что её не существует. Что можно убежать от воспоминаний. А теперь я не могу — Виви хочет её увидеть, и я не в силах отказать своей сестре.

Слушая Мэгги, я не мог представить, как ей удалось всё это пережить. Сначала мать выгнала её из дома в шестнадцать, потом убила трёх человек своей безрассудной ездой. И теперь Мэгги, с её чуткостью и состраданием, вынуждена жить с чувством вины за то, чего она не совершала.

Я напечатал:

— Я понимаю, почему ты себя так чувствуешь. Но ты не могла ничего изменить. Люди меняются только тогда, когда сами этого хотят. И то, как ты заботишься о сестре, заслуживает восхищения, но тебе не стоит видеть мать, если это причинит боль. Если Виви действительно хочет её увидеть, я отвезу её сам. Я сделаю всё, лишь бы тебе не пришлось сталкиваться с женщиной, которая причинила тебе столько страданий. Твоё состояние важнее всего.

Мэгги всхлипнула и покачала головой. — Я не позволю тебе этого сделать. Никогда… — она провела пальцами по моей щеке. — Я не позволю ей встретиться с тобой. Ты для меня слишком дорог, Шей. А она разрушает всё, к чему прикасается. Нет, я справлюсь. Это будет ад, но ради Виви я выдержу.

— А если я не хочу позволять тебе это делать? — напечатал я, чувствуя, как поднимается злость.

Почему она никогда не позволяла помочь себе? Всегда должна была справляться сама, будто помощь — это слабость. Неужели она не видит, как я хочу защитить её? Я был готов выдержать всё — её мать, её прошлое, её боль.

Для многих моя немота была признаком беспомощности, но я давно понял, что в ней есть сила. Люди не могли втянуть меня в споры, не могли заставить оправдываться. Молчание делало меня непоколебимым, и со временем я научился использовать его как оружие.

Мэгги тихо рассмеялась сквозь слёзы.

— Боюсь, ты не сможешь меня остановить, Шей. — Она замолчала на мгновение, потом добавила мягко, почти шепотом: — Но ты можешь мне помочь.

Я понял, что она имеет в виду, и от этого сжалось внутри. Хотелось поддаться, но я не мог позволить, чтобы наш первый раз был из-за её боли. Если её мать действительно такая, как она описала, я не хотел, чтобы хоть тень этой женщины легла на то, что между нами.

— Почему бы тебе не принять ванну? — предложил я.

Её лицо помрачнело. — Я не хочу ванну.

— Это поможет расслабиться. Ты ела сегодня? Внизу осталась еда. — Я встал, но она схватила меня за запястье.

— Пожалуйста, Шей. Просто останься.

Я посмотрел на кровать — искушение тянуло, но я устоял, покачал головой.

Она встала, подошла к двери, скрестив руки. Её голос дрогнул:

— Ты больше меня не хочешь. Этого стоило ожидать. Я никому не рассказываю о маме, потому что потом они смотрят на меня по-другому. Как на испорченную. Я… испорчена.

Я шагнул к ней, взял лицо в ладони и решительно покачал головой. Как же я хотел говорить — чтобы объяснить, что ничто из того, что она расскажет, не заставит меня видеть в ней что-то худшее. Что грехи других не делают её грязной.

Раз слов не было, я позволил говорить действиям.

Я прижал её к стене и поцеловал — жадно, глубоко, вкладывая в этот поцелуй всё, что чувствовал. Чтобы она ни секунды не сомневалась.

Правда была в том, что я давно влюблён в Мэгги. Но она могла быть не готова это услышать. Любовь росла во мне, как пламя, и я с каждым днём с трудом скрывал её. А она, такая пугливая, готовая убежать в любую секунду… я удержал её единственным способом, который мог.

Я целовал её, как будто жаждал этого десятилетиями. Я позаботился о том, чтобы у неё не было