Королева выполняет обещание - Татьяна Миненкова

class="p1">Хорошие у них в прокуратуре шкафы — вместительные. Я вмещаюсь в полный рост, а Князеву приходится пригнуться. Он мог бы сопротивляться моему неожиданному манёвру, но, кажется, настолько ошарашен, что просто остолбенел в недоумении, поэтому я быстро прикрываю дверцу шкафа за секунду до того, как не прекращающая ругаться Валентина Петровна врывается в кабинет.

— Ниса! — одними губами возмущается хозяин шкафа и кабинета.

Оригинальным способам избегать неприятных и ненужных встреч в столичных институтах не учат. Князев сейчас настолько растерян, что меня начинает разбирать неудержимый смех от его реакции и противоречивости сложившейся ситуации. Даже захоти он сейчас выбраться из шкафа — нельзя, потому что подобное явление заместителя прокурора на личный приём либо разнесёт в пух и прах весь его авторитет, либо доведёт пожилую визитёршу до сердечного приступа. В кабинет она не входит, но, оставив дверь открытой, ругается в коридоре на отсутствующего на рабочем месте Князева.

— Какого чёрта? — шипит на меня Лис, но от этого мне становится ещё смешней.

Смех распирает грудь изнутри и вот-вот вырвется наружу. Надеюсь, хотя бы шкаф не трясётся вместе со мной от сдерживаемого хохота. Мы оба сейчас одновременно и серьёзные взрослые, и озорные бесшабашные дети.

— Я, вообще-то, тебя спасаю, Князев, — тихо шепчу я, прерываясь на короткое хихиканье. — В следствии я так иногда делала, когда не хотелось видеть некоторых особо надоедливых потерпевших, считавших, что кроме их дел в моём производстве больше ничего нет.

В щёлочку неплотно закрывшейся из-за рукава кителя дверцы из окна падает луч света. Глаз Князева мне не видно, но хорошо видны губы и то, как их уголки подрагивают в неуверенной улыбке. Моя рука всё ещё лежит у него на поясе, и постепенно напряжённые мышцы расслабляются под тонкой тканью рубашки — Лис отпускает ситуацию, смиряясь со всей её глупостью и противоречивостью.

— Плохо получается представить тебя следователем, — еле слышно признаётся он. — Ты же всегда считала, что правила существуют, чтобы их нарушать. Как тебя вообще в полицию занесло?

Никитенко продолжает зверствовать в коридоре, а к её голосу вскоре присоединяется мужской, в котором легко опознать Гуревича. Судя по оживлённому спору — Валентина Петровна тоже живёт на Ленинградской или на Гагарина, потому что претензий к петухам у неё скопилось не меньше, чем к нерадивым коммунальщикам. Поэтому, хотя и покидать шкаф мы с Князевым не спешим, разговаривать можно почти не таясь.

— Честно говоря, мне было всё равно куда идти после института, — признаю́сь я. — Но в следствии я получила необходимый для работы в адвокатуре опыт.

О том, что должность следователя я получила не без помощи Кости Семенова, уже будучи в декрете, рассказывать не хочется, как и о том, что на работу вышла намного раньше нужного срока, спасаясь от тяжёлой депрессии. Я тогда так и не поняла, послеродовая она была или просто оттого, что в жизни всё наперекосяк. Но, кажется, Князеву и так об этом известно, потому что улыбка исчезает с его губ так же быстро, как и появилась.

Вместе с ней исчезает атмосфера веселья и желание смеяться. Я вдруг чётко осознаю то, насколько мы сейчас близко друг к другу. Склонись Елисей чуть ниже, мог бы поцеловать меня.Если бы он этого хотел, но пока этого хочу только я, зато так сильно, что этого желания с лихвой хватило бы на обоих.

— Тоже всё время думаешь о том, как всё могло сложиться, если бы вместо того, чтобы сменить номер и вернуть билеты, ты улетела со мной? — Это не столько вопрос, сколько утверждение, а то, что оно начинается с «тоже» — красноречивей любых признаний.

В коридоре, за дверями кабинета, к ругающимся Никитенко и Гуревичу с удовольствием присоединяется Эсэс, но о чём она спорит с ними, я понять не могу. Всё внимание сфокусировано на Князеве — на его губах, его аромате, его дыхании. В шкафу внезапно становится слишком жарко и тесно. Сердце ускоряет ритм.

—Думаю, — шёпотом признаю́сь я в ответ.

Я не стану целовать Князева первой. Но мои пальцы в полумраке скользят по его лицу, касаются скул, щёк, носа, проходятся по губам и выпуклому краешку тонкого шрама, выглядывающего из-под воротника рубашки. Кожа стала грубей, а щетина на подбородке — жёстче. Эта близость кружит голову и пьянит. Как же сильно я скучала. Даже не верится, что сейчас он рядом, хоть больше мне и не принадлежит. Лис застыл каменным изваянием. Он не говорит ни слова, и, кажется, даже не дышит. Я тоже не дышу, потому что хотя Князев и не касается меня в ответ, он меня не отталкивает. И время останавливается, словно у кого-то есть пульт, способный ставить весь мир на паузу.

Сердце отбойным молотом колотит по грудной клетке. Стучит в гулкой тишине. Бом. Бом. Бом. Как бой огромных часов. Хочется спуститься ниже, коснуться его плеч, груди, но страх того, что правильность в Лисе возьмёт верх и он оттолкнёт меня, пересиливает.

Мы пропускаем момент, когда голоса в коридоре стихают. Может, эта троица разобралась без Князева. Может, им достаточно было выговориться друг другу. Может, они даже подрались, и их успел забрать наряд полиции. Мне всё равно.

— Кажется, необходимость в моём спасении отпала, — шёпотом комментирует Елисей, и время снова начинает течь с прежней скоростью.

Мне требуется почти минута, чтобы прийти в себя, выровнять дыхание и принять прежний беспечно-весёлый вид. Коридор действительно оказывается пуст. Лис возвращается за стол, а я, отчего-то не решившись без приглашения занимать стул напротив него, брожу по кабинету.

Пытаюсь вернуть себе самообладание и собрать воедино разбегающиеся мысли, но получается плохо. Я вообще теперь ощущаю себя непривычно разбитой и усталой. Экспромт — это хорошо, но пора признать, что сегодня всё пошло совсем не по плану.

— Зачем ты записалась ко мне на личный приём? — интересуется Князев.

Оказавшись за столом, он переключается на работу гораздо быстрее, чем я. Лис принимает серьёзный и деловой вид. В строгом взгляде больше нет веселья, и расскажи я, что этот мужчина только что прятался со мной в платяном в шкафу — никто не поверит. Приходится тоже стать серьёзной.

— Ты читал дело Шестакова? — Подхожу к его столу ближе и, скрестив руки на груди, прислоняюсь к широкой столешнице. — Его обвинение держится только на засекреченном свидетеле.

— Читал, — отзывается Лис лаконично. — Главное, что его обвинение держится. И