Супружеская бизность - Любовь Перуница

— Доброе утро, солнышко. Рано встала, — говорю я, прислоняясь к косяку.

— Уроки доделываю, обещали проверить — бросает она, не оборачиваясь, засыпая хлопья в тарелку.

Я подхожу ближе, заглядываю в тетрадь. Алгебра. Какие-то сложные дроби, уравнения. Я даже не помню, когда в последний раз видел школьную тетрадь.

— Помочь? — спрашиваю.

Она, наконец, поворачивается и смотрит на меня так, будто я предложил починить космический корабль голыми руками.

— Ты умеешь? — в её голосе слышится такое искреннее сомнение, что я почти обижаюсь.

— Иногда, — говорю я, стараясь, чтобы это прозвучало уверенно.

Она пожимает плечами, кивает на тетрадь.

— Тут задача странная. Я уже полчаса сижу.

Налив себе кофе, сажусь рядом. На секунду замираю, вглядываясь в цифры. В голове медленно, как старая машина, просыпаются воспоминания из школьной программы. Дроби, общий знаменатель, умножение… Чёрт, когда я этим занимался в последний раз? Кажется, в девятом классе.

— А, понял, — говорю я минуты через три.

— Правда? — она смотрит с недоверием.

— Наверное.

Я беру ручку и начинаю объяснять на скомканном рядом черновике. Сначала неуверенно, подбирая слова, потом всё быстрее, потому что вспоминается само собой. Полина слушает, хмурится, потом вдруг начинает быстро писать в тетради.

— О, — выдыхает она.

— Что?

— Получилось. — Она отодвигает тетрадь и смотрит на меня почти удивлённо. — Ты правда понял и помог.

— Я же говорил.

Она задумчиво крутит ручку.

— Если честно, я уже и не помню, когда мы с тобой делали уроки.

Я молчу секунду. Честно? Да, пожалуй, это честно хоть и звучит обидно, но я верю, что сказано это не от злого сердца.

— И я не помню. — Признать честно свою неправоту — первый шаг к исправлению.

Она хмыкает, и в этом звуке нет обиды. Скорее какая-то странная, взрослая констатация факта.

В этот момент сверху раздаётся грохот, от которого, кажется, люстра качнулась.

— ПАПА!

Артём что-то явно не может найти. Я уже знаю этот тон — сейчас начнётся.

— Я здесь! — кричу в ответ.

Через секунду он скатывается по лестнице, на ходу натягивая свитер. Волосы торчат в разные стороны, лицо красное, глаза бегают.

— Где мои кроссовки⁈ У нас сегодня физра!

Я спокойно смотрю на него, подбирая фразочки из детства. Ну откуда я могу это знать? Сборами всегда занималась Элина.

— Там, где ты их оставил.

— Я их не оставлял! — он мечется по коридору, заглядывает под диван, за штору, под стол. — Пап, это не смешно! Давай искать.

— Я и не смеюсь.

Демонстративно открываю шкаф в прихожей. Кроссовки стоят аккуратно на полке. Артём замирает.

— А… да.

— И как же они туда попали?

Он мнётся.

— Не знаю.

— Магия, — говорю я, и он недовольно бурчит, но кроссовки убирает в пакет. А потом вдруг поднимает голову и смотрит на меня серьёзно.

— Мама не приехала, да?

— Нет.

— А когда приедет?

— Через пару дней.

Он кивает, обдумывая эту информацию.

— Тогда ты главный.

— Похоже на то.

— Это опасно.

Я усмехаюсь.

— Почему?

— Потому что ты забыл про завтрак.

Я смотрю на часы. Без пятнадцати восемь. Полине в школу к девяти, Артём к половине девятого, Алису везти в сад, и с ней мы уже опоздали! А у нас даже чай не заварен.

— Чёрт, — говорю я. — Точно. Давай, тогда, мужик, помогай. Стругаем на всех бутеры.

Полина усмехается. Но увидев мой недовольный взгляд, осекается и пытается уйти в комнату. Ну нет!

— А куда это ты собралась? Давай за станок, ставь чайник, сделай всем чай, пожалуйста.

Алиса прибегает тоже в пижаме и растрёпанная. Потирает одним кулаком глаз, вторым держит зайца за уши.

— Так, — я хлопаю в ладоши, беру себя в руки. — План такой. Я делаю завтрак, вы собираетесь. Быстро. Алиса, мы уже с тобой опоздали в сад, там сегодня с утра есть что-то особо важное?

— Папа, — дочь закатывает глаза прямо как Элина, вся в мать! — сегодня же суб-бо-та. — Выговаривает малышка, подчёркивая каждый слог. — Садик не работает.

— Значит, одной проблемой меньше. Хорошо, — подгоняю детей как сонных мух — помогай брату и сестре, им-то ехать надо! Я быстро пожарю яиц, для мозгов и мышц всем нужно есть белок!

— А Алисе нужно в театралку к десяти. — Сдаёт Полина младшую с потрохами.

— Ты умеешь готовить? — Артём смотрит на меня с интересом.

— Сейчас и проверим, что я помню с молодости.

На кухне я чувствую себя первооткрывателем. Сковорода нагревается, масло шипит, яйца в руке кажутся опасными. Полина стоит у мойки, наблюдает, но не вмешивается. Только иногда подсказывает:

— Огонь убавь. Соль уже положил? Переверни.

Яичница расползается по сковородке, принимая причудливые формы. Тосты в тостере подгорают — Артём достаёт их раньше времени, и они получаются бледными.

— Пап, — Алиса сидит за столом, болтая ногами, нарезает сыр тупым ножом и смотрит на мои кулинарные подвиги с неподдельным интересом. — Это похоже на пожар.

— Это творческий процесс, — отвечаю я, пытаясь ровно распределить яйцо по сковороде.

— А это что? — она указывает на тарелку.

— Яичница.

— Она странная.

— Она с изюминкой, — нахожусь я. — Авторский рецепт.

Артём осторожно пробует.

— Нормально, есть можно — выносит вердикт.

— Видишь? — говорю я.

Полина тоже пробует, молчит, потом говорит:

— Мамина лучше.

— Безусловно, — соглашаюсь я. — Мамина всегда лучше.

Мы завтракаем медленно, несмотря на всю ситуацию, располагающую к спешке. Этот момент отмечаю для себя в памяти как один из самых счастливых в жизни. Без телефона, который постоянно вибрирует. Без мысли, что через пять минут надо бежать на встречу. Без этого вечного чувства, что я где-то не там. Теперь я точно на месте.

Алиса доедает, вытирает рот рукавом и вдруг спрашивает, глядя на меня серьёзно:

— Пап?

— Да?

— А вы с мамой разъедитесь?

Я замираю. Вилка в руке останавливается на полпути ко рту. Полина и Артём тоже притихли.

— Может, — говорю я осторожно. — Не знаю.

Она смотрит своими большими глазами.

— Я не хочу, чтобы вы расходились. Можно мы останемся здесь и будем жить все вместе?

Вопрос бьёт под дых. Откладываю вилку, наклоняюсь к ней.

— Я не знаю, что будет потом, но обещаю, постараться, чтобы мы остались все вместе.

— Точно-точно?

— Точно. Обещаю. — говорю я твёрже, чем чувствую.

Она молчит, обдумывает. Видно, как она перебирает в голове все страхи, которые мы сами, взрослые, поселили в ней.

— А если нас заберут, ты придёшь за нами?

Сердце неприятно сжимается. Смотрю на неё, её серьёзное, слишком взрослое лицо, и говорю:

— Я вас никогда никому не отдам. Слышишь? Никому.

Она кивает. И этого ей, кажется, достаточно, в отличие