Погребённый - Ариэль Н. Андерсон

горной тропе, наконец найдя себе место для сна между большими выступами его лба и основанием рогов. Один прижался к тёплому месту под его золотым гребнем, другой свернулся в ложбинке над его глазами, как живая корона.

Элоуэн устроилась у его груди. Он без слов обвил её хвостом. Она вздохнула в тепло его чешуи, коснулась поцелуем нижней стороны его челюсти и устроилась удобнее, положив голову под ритмичный гул его сердца.

Мальчики тихо посапывали. Дыхание Элоуэн постепенно выровнялось. А Мидас оставался совершенно неподвижным, боясь, что если пошевелится, если даже слишком громко вздохнёт, это невозможное, незаслуженное счастье может исчезнуть.

Его глаза закрылись, а сердце, древнее и израненное битвами, прошептало благодарность всем богам, которые ещё слушали.

ГЛАВА 42

Вонь людей была особенно мерзкой. Едкой. Дым, пот и железо.

Деревня к северу от старого дома Элоуэн переросла свои стены, и люди начали вторгаться на гору.

Мидас крался под покровом тумана, крылья плотно прижаты к бокам, а когти прорезали глубокие борозды в мягкой, влажной земле. Он держался низко, золотые глаза поблёскивали в лунном свете, пока он рыскал у края леса. Сегодня ветер был благоприятным, нагонял на него больше тумана, скрывая его силуэт.

Он приходит наблюдать за ними каждую ночь, чтобы убедиться, что они не подходят слишком близко к его пещере, его гнезду, его семье.

Он выдохнул густой дым через ноздри, угли его дыхания рассыпались в плотном тумане. Сердце билось ровно, пока позади не послышался тихий шорох. Слишком тяжёлый для зверя, слишком быстрый для человека.

Его голова резко повернулась, зрачки сузились в щели. Он глубоко втянул воздух вокруг себя, и запах наконец достиг его.

Знакомый. Тёплый. Бесящий.

Из его горла вырвалось рычание, и две маленькие фигуры застыли у линии деревьев. Едва различимые тени на фоне леса, но Мидас видел, как чешуя слабо блестит под лунным светом, достаточно, чтобы выдать их сквозь туман.

Он бросился вперёд. Оба мальчика вскрикнули и попытались убежать, но Мидас был быстрее. Его когти заключили их тела в клетку у земли, осторожно, чтобы не ранить, но достаточно жёстко, чтобы они не могли вывернуться. Их испуганные маленькие звуки пронзили что-то глубоко в нём, но ярость, горевшая в груди, заглушила это.

Он не зарычал на них, он взорвался. Древний язык драконов зазвучал в его горле из самой глубины груди.

— Что вы здесь делаете? — потребовал он. Голос был громом, эхом разнёсся между деревьями и вспугнул птиц. — Вы пошли за мной? Сюда? В это проклятое место?

Ни один мальчик не ответил. Вместо этого они дрожали, но Мидас этого не заметил.

— Вы хоть понимаете, что люди сделали бы, если бы увидели вас? Вы уже забыли, что они сделали с нами в прошлый раз, когда нашли нас вместе? — его рычание снова сотрясло землю под ними. — А ваша мать, м? Вы оставили бы её одну в таком хрупком состоянии?

Ответов от мальчиков не последовало, только испуганные всхлипы. Мидас не слышал их сквозь собственную ярость. Он отпустил их, только чтобы взять их хвосты зубами, поднять с земли и понести к горе. Мальчики вскрикнули, их голоса были острыми от страха, пока отец нёс их, как добычу.

Элоуэн ждала, когда он приземлился у входа в их пещеру, облегчение залило её лицо при виде детей. Они, должно быть, улизнули и заставили её сойти с ума от тревоги.

— Мидас? — выдохнула она, бросаясь к ним троим.

Мидас бросил мальчиков на пол пещеры с такой силой, что они пошатнулись. Они тут же отпрянули, прячась за ногами матери. Их маленькие груди тяжело вздымались, глаза были широко раскрыты от ужаса, они едва выглядывали из-под её юбки.

Но кусок ткани не был щитом, и Мидас продолжил обрушивать на мальчиков свою ярость, крича на них на языке, который Элоуэн не могла понять или воспроизвести своим человеческим горлом.

Его голос гремел сквозь стены пещеры, заставляя камни дрожать:

— Я велел вам никогда не покидать гребень без меня! Как вы посмели ослушаться меня!

Элоуэн присела, обвивая мальчиков руками и крепко прижимая их к себе.

— Мидас, прекрати.

Мидас поднял голову и направил в её сторону рычание, предупреждающее, прежде чем снова обратить внимание на детей.

— Вы подвергли опасности свою мать. Вы подвергли опасности всех нас! Что вы можете сказать в своё оправдание?

— Мидас, они дети, — резко сказала Элоуэн, и её собственный голос вдруг стал достаточно острым, чтобы прорезать его ярость. — Они твои дети. Посмотри на них!

Он и правда посмотрел, на мгновение, на своих сыновей. На маленькие дрожащие тела, прижатые к ногам их человеческой матери. На слёзы, собравшиеся в их ярких золотых глазах. Они снова приняли человеческий облик и смотрели на отца со… страхом.

Они боялись его.

Мидас выдохнул, дым рассеялся в воздухе. Его когти вонзились в камень под ним. Крылья, напряжённые от гнева, медленно опустились, пока тяжело не поникли от стыда.

Элоуэн, всё ещё заслоняя мальчиков своим телом, понизила голос:

— Ты их пугаешь, — мягко сказала она, её тон был нежным, но твёрдым. — Они не понимают, почему ты кричишь. Сейчас они видят только, как их отец действует огнём и яростью. Они маленькие, Мидас.

Дракон отвернул голову, потому что больше не мог встретиться с ней взглядом. Грудь сжало, будто рёбра были единственным, что удерживало вину от того, чтобы прогрызть его насквозь.

— Я лишь пытался их защитить, — сказал он, но знал, что Элоуэн не понимает языка драконов. Когда он открыл глаза, то посмотрел на Калена и Аурика, надеясь, что они услышали его.

Они смотрели на него, всё ещё широко раскрытыми от страха глазами.

Низкий рокот завибрировал в горле Мидаса. Изнеможение от собственного страха начало отступать, и наконец он смог увидеть, что натворил. Он опустился так, чтобы оказаться на уровне глаз сыновей, его огромная голова склонилась к земле в покорности.

— Простите, — мягко сказал он им, и слова тяжело легли в груди. Мальчики не ответили, и он не ждал этого. Они просто оставались за безопасной спиной матери, прячась от него.

Он опустил голову ещё ниже, полностью положив её на каменный пол. Впервые за долгое время Мидас почувствовал себя бессильным. Не перед людьми, а перед простой, хрупкой любовью своей семьи.

В этот миг он понял, что ревел не от гнева, как думал, а потому что был до ужаса напуган тем, что может потерять их.

Но они