Травница и витязь - Виктория Богачева

неблизким. Но тогда, четыре зимы назад, когда они появились в этой общине, она была рада и такой малости. Рада, что им — трем чужакам, девке, мальчишке да старику — дозволили остаться, дозволили поселиться здесь.

Могли ведь и прогнать, время тогда было лихое. И страшное.

Да.

Мстислава-Умила сполна вкусила это на собственной шкуре.

Каждый раз под осень воспоминания накатывали особенно сильно, и никак не получалось от них спрятаться.

Она тряхнула косой и поудобнее перехватила коромысло. Деревня уже не спала, из дымников поднимался прозрачный, сизый дым: хозяйки растопили печи.

У колодца уже стояла Жданка, старшая из семьи кузнеца. Румяная, с приоткрытым платком, ведро у ног, руки в боки — видно, запыхалась, пока ведро поднимала.

— Утречко тебе, — сказала она. — А я как раз тебя вспоминала.

Мстислава кивнула в ответ, молча взяла ворот* и начала опускать ведро.

— У нас мать просила узнать… ты ту мазь еще варишь, что от ожогов? У дядьки Молчана младший в печку ладонь сунул, дурень. Кожа пузырем, орет с ночи.

— Варю, — тихо ответила Мстислава. — Сосновая живица вся вышла, но вчера в лесу нашла чуть-чуть. Принесу к вечеру, пусть не мажут ничем до того.

Ждана согласно кивнула и немного помолчала.

— А еще… — она понизила голос, глядя в воду. — Ты не слышала, чтоб по деревне кто-то ходил ночью?

Мстислава подняла глаза. Ждана избегала ее взгляда, будто сама пожалела, что спросила.

— Ветра много было, — сказала травница. — А кто ходил, тот не постучался.

— Ну да, — быстро отозвалась та. — Я ж так, просто… вдруг. Верно, Леший перед Осенинами пошалить решил, напоследок.

Мстислава вынула ведро, поставила на землю. Ждана взяла свое, и, не глядя больше в ее сторону, пошла прочь. Платок на затылке чуть сполз, из-под него выбились светлые волосы.

Травница же осталась у колодца и заглянула в ведро. Вода в нем дрожала. Мстислава смотрела, как в глубине отражаются облака и зыбко колышется собственное лицо.

Кто ходил ночью? Не причудилось ли это болтливой Жданке?..

Прежде она боялась каждого шороха, каждого шелеста. Собственной тени страшилась. Но в последнюю зиму малость отпустила, Мстислава успокоилась, начала забывать. И вот, вновь накатил липкий, удушающий страх.

Как в тот вечер, когда они бежали из отданного на разграбление и поругание Нового Града...

Она смахнула с лица темные прядки — даже этим она отличалась от всех местных. Светловолосых, как один. Подхватила коромысло и спешно, как могла, направилась в избу.

— Мила! — оклик прозвучал весело.

Но она притворилась, что не слышит, даже не обернулась — ускорила шаг, коромысло слегка качнулось на плечах, вода перелилась через края и выплеснулась ей под ноги.

— Ну чего ты, подожди, — продолжил голос, и через пару мгновений сбоку вынырнул долговязый Славута с добродушной улыбкой. — Я ж подсобить хотел, ведро у тебя взять.

— Сама сдюжу, — отрезала Мстислава, не замедляя шага.

— Ну, ты гляди, — не обиделся он, сунул руки за спину и пошел подле. — Только я все равно провожу. Баба одна не должна быть. Вот хоть ты мне скажи — я ж тебе как родной. А ты молчишь вечно, как будто не своя. Если помощь потребна — дров наколоть, крышу подлатать...

— Не нужна, — резко сказала она.

Он на мгновение замолчал. Даже с шага чуть сбился. Потом вымученно усмехнулся.

— Ну, ладно... Все равно доведу.

Они подошли к ее избушке. Мстислава поставила ведра у крыльца и обернулась — Славута стоял, переминаясь с ноги на ногу.

— А братишка твой, чего не подсобляет? Все сама да сама, — бросил он ожесточенно.

Мстислава устало вздохнула и подняла на него темный, глубокий взгляд.

— Я ведунья, али ты забыл? Такие, как мы, дружбу ни с кем не ведут! И ты ступай себе, подобру-поздорову.

Славута вздрогнул и попытался это неумело скрыть. Он постоял еще немного, почесал шею, хотел что-то сказать, но махнул рукой.

— Сама ведь виновата, — буркнул напоследок и побрел прочь.

Тяжело вздохнув, Мстислава опустилась на крыльцо рядом с ведром и обняла коромысло. На душе было тоскливо.

Но долго тосковать и горевать ей было некогда, потому что, пока она ходила к колодцу, проснулись молодший братишка и дед Радим.

— Мстиша, — мальчик подсел к ней на крыльцо под бок и назвал домашним именем.

Прежде в Новом Граде так ее звали мать с отцом да маленький Лютобор.

— Пошто ты одна ходила? — спросил с укоризной. — Разбудила бы, я бы подсобил.

Травница улыбнулась и, не сдержавшись, взлохматила братишке темные волосы на затылке. Лютобор, фыркнув, уклонился.

— Отец велел тебя беречь! — сказал упрямо и выпятил нижнюю губу.

Под осень тяжелые воспоминания накатывали не на одну Мстиславу.

Не желая размышлять об этом, она поднялась и хлопнула себя ладонями по бедрам.

— Ну, коли так, то затаскивай ведра в избу.

Лютобор резво подскочил следом и взялся за коромысло. Травница проводила его взглядом и все же вздохнула, не сдержавшись.

Братишке едва минуло шесть зим, когда в Новом Граде обосновались проклятые норманны, люди с севера. Рюрик и его братья... Ей самой — шестнадцать, девка на выданье, невеста! Да-а-а, отец-воевода просватал Мстиславу за боярского сына, только он тогда не ведал, что этим погубил свою жизнь...

Да она сама ни о чем таком не мыслила. Не ходила, летала над землей, окрыленная, влюбленная до дрожи в жениха. Это уже потом у Мстиславы на многое глаза открылись, много мелочей да странностей она припомнила, лежа долгими зимними ночами на жестких полатях в этой маленькой избушке на краю леса.

Нынче-то она была в бедах закалена, горем вразумлена.

Только уже поздно.

Осердившись на саму себя, что напрасно бередила сердце, Мстислава шагнула в избу. Пока дошла до печи, искоса посмотрела на деда Радима. Седовласый, седобородый старик, который спас их с братом в ту страшную ночь и подсобил сбежать из Нового Града, угасал на глазах, и не было на свете такого снадобья, которое могло бы ему помочь.

Мстислава испробовала уже все, что знала и умела. В какие лесные дебри не заходила, выискивая редкие травы; какие только не готовила для него отвары. Дед Радим угасал, прожитые зимы брали свое.

Вот и нынче он даже не мог подняться с лавки, так и сидел, и тяжело, хрипло дышал. Порой одолевал жесточайший кашель, и тогда на тряпицу, которой он вытирал рот, попадали багряные капли крови.

— Боярышня, голубка, — позвал старик, увидев ее.

Мстислава не осмелилась сказать ему, чтобы не называл ее так. Была боярышня, воеводина дочка, да вся вышла. Осталась лишь деревенская травница из глуши.

— Сядь посиди со