Попаданка для инквизитора, Или Ты связался не с той ведьмой! - Ася Туманова

— Чего, пардоньте? Какой ещё такой метки?! И какого лешего в мои сладкие грёзы влез кто-то третий?!

Несколько секунд стояла тишина. Густая, почти благоговейная. Почти интимная.

А потом всё разом рухнуло — мир взорвался криками:

— Что?! Этого не может быть!

— О, боги!

— Бедняжка! Такой позор!

— Что же с ней теперь будет?!

— Значит, всё зря?

— Вот тебе и ведьма!

Гвалт. Шум. Путающиеся друг с другом возгласы. Ропот. Кто-то заплакал навзрыд. Кто-то хихикнул. Сдавленно и неуместно...

А я… я всё ещё лежала. Тело покалывало, кожа липла от пота. Всё вокруг стремительно становилось чужим, враждебным, как будто я выпала из собственного сна и приземлилась в чужой кошмар.

И тут до меня начало доходить…

Никакой это не сон!

Сердце ухнуло в пустоту. Я резко села и распахнула глаза.

Веки налились тяжестью, как после долгой лихорадки. Всё плыло. Свет ослеплял. Воздух был плотным, тягучим, пропитанным воском и мускусными благовониями.

Я втянула его в себя — и тут же чихнула с такой силой, что где-то в углу, кажется, зашаталась свеча.

— Ну вот, — пробормотала я сипло, — Отлично! Аллергия на свечки… Сейчас ещё передумают и ведьмой признают. Тогда уж точно можно будет сказать, что план на день выполнен.

Однако долго расстраиваться мне не пришлось — визуал вытеснил все прочие мысли. Первое, что я увидела, — лица. Десятки лиц. Целая толпа!

Женщины в пышных платьях. Мужчины в камзолах. Кто-то сидел, кто-то стоял, но все, как один, смотрели на меня.

Женские взгляды были сдержанными. В большинстве своём, холодными и презрительными. Кто-то отворачивался, кто-то прятал усмешки за кружевными веерами. Одна — совсем юная — всхлипывала тихо, с искренним, беспомощным сочувствием.

Мужчины смотрели иначе. В упор. С наслаждением. Их взгляды липли к коже, как назойливые насекомые. В них отражались похоть, голод и беззастенчивое любопытство.

Среди прочих зевак, особенно выделяется троица, сидящая на возвышении в троноподобных креслах.

Ну конечно. Даже в новом мире всегда найдутся те, кто сидит выше остальных, причём буквально.

Первый — мужчина в строгой, инкрустированной рубинами короне. Высокий, тёмноволосый, с бородой и лицом, которым, кажется, можно влёгкую стены прошибать. Не улыбается. Вообще. Вид у него такой, будто он лично оплатил постройку этого амфитеатра и уже жалеет об этом.

Рядом — женщина. Светлые волосы, идеальная осанка, лицо как оттиск из монетного двора. Усыпанная бриллиантами корона сверкает, словно совесть после исповеди. Но взгляд не надменный… спокойный, лучащийся странной мягкостью, почти состраданием. Или мне просто очень хочется всё это в нём увидеть...

Третий — молодой парень, лет двадцати. Красивый, как картинка с обложки «Пособия по высокомерию». Темноволосый, холёный. Глядит на меня, как на мусор, который по ошибке доставили в золотом ларце. В его взгляде была такая брезгливость, что я почти извинилась внутренне за то, что дышу.

Отлично! Видимо, я пришлась не по нраву местному принцу. Ничего не скажешь: хорошее начало — лучше некуда!

Торопливо отведя взгляд я посмотрела вниз.

Я…

Я голая!

Никакой ткани. Даже фигового листочка нет. Ничего, кроме каменной скамьи подо мной и десятков прицельных, скользких взглядов.

Прекрасно! Можно сказать, что всё идёт по плану. Если бы, конечно, мой план включал в себя публичное унижение в антураже из камня и удушающих благовоний…

Тааак, а это ещё что такое?!

Длинные каштановые волосы мокрыми прядями прилипли к телу…

Каштановые?!

Эти гады мне волосы нарастили, что ли?

У меня, вообще-то, уже три года как было холодное белое каре: модное, острое, с оттенком «ну держитесь, смерды, сейчас я вам всё популярно объясню»…

Он — тот самый, кто только что касался меня, исследовал, доводил до грани — невозмутимо стоял рядом. В полной экипировке: чёрные кожаные штаны, простая, но безукоризненно чистая белая рубашка, поверх — тёмная бархатная накидка с капюшоном, тяжёлая, строгая, без украшений.

Высокий, с прямой осанкой и широкими плечами. Фигура — крепкая, выносливая, собранная. В нём чувствовалась сдержанная мощь, как в звере на привязи: не поза, не позёрство, а сила, к которой привыкли — и которой опасаются.

Никакой он не русал и не плод воображения! Вполне себе настоящий, живой мужик.

Да к тому же такой, что просто дух вышибает!

Лицо бледное, застывшее как у статуи, но в глазах ещё плещутся искры затухающего пожара.

— Я приношу свои извинения… леди Киария, — говорит он громко, с хрипотцой, нервно сжимая кулаки, — Вы не ведьма. Объявляю Вас оправданной по всем пунктам обвинений…

Ну конечно же не ведьма! Божечки мои, да что за дичь тут творится?!

И кто такая эта Киария?..

Это не моё имя.

Меня всю жизнь Кира зовут!

Покрываюсь мурашками с головы до пят. Скрещиваю руки на груди, пытаясь хоть как-то скрыть свою позорную наготу.

Со скамьи в первом ряду встаёт крупный, раскрасневшийся мужчина с орлиным профилем. Его лицо перекошено, покрыто малиновыми пятнами, руки дрожат так, что отсюда видно.

— Да прикройте её, ради всего святого! — кричит он. Голос тяжёлый, хриплый, гневный. — Хватит с моей дочери позора!

— Ага, — истерично хихикаю я, — А вот и папочка нарисовался…

И тут Дрейкор наконец-то приходит в себя. Очухивается от моей неземной красоты и проявляет похвальную прыть и благородство. Мужчина, чьи прикосновения обжигали, чьи пальцы блуждали по моему телу, будто запоминая каждый изгиб, сбрасывает с плеч длинный чёрный плащ и закутывает меня в него чуть ли не с головой.

Ткань пахнет кожей, мускусом, дымом. Им…

Тааак, ясно. Новый мир — старые проблемы. Только от одного «крышесносного» отделалась и тут же на другого клюю. Нет, всё-таки права была мама: «У тебя, Кирочка, на харизматичных подонков встроенный радар, не иначе. С принудительным автоподключением…»

И вот понимаю, что дурь творю, но все равно зарываюсь носом в пропахшую мужчиной ткань, вдыхаю как не в себя… Мммм…

Дрейкор, глядит ошалело и тут же склоняется к моему уху. Его голос, бархатный и сдержанный, будто царапает изнутри:

— Ещё раз прошу прощения… леди Киария. Я… я ошибся.

Я смотрю на его лицо. Черты — точные, резкие, будто высеченные из мрамора умелой рукой одержимого скульптора. Высокие скулы, прямой нос, чётко очерченные губы, в которых нет ни мягкости, ни уступчивости.

Его взгляд — холодный, пронизывающий, цвета стали, тяжёлый, как вес не произнесённых слов.

Волосы — серебристо-светлые, словно чуть растрёпанные ветром. У самых корней они темнеют, будто память о чём-то сгоревшем — как пепел, впаянный в лед.

Странная, чуждая красота: пугающе правильная. В этом лице нет ничего случайного. Оно будто создано, чтобы завораживать