Двор Опалённых Сердец - Элис Нокс

Я моргнула, фокусируясь на её лице. Она нахмурилась, посветила мне в глаза маленьким фонариком. Яркий луч пронзил зрачок, и боль вспыхнула острее – как будто кто-то воткнул раскалённую иглу прямо в мозг.

– Зрачки в норме, – пробормотала она, убирая фонарик. – Но вы бледны. Тошнота? Головокружение?

– Нет, – я солгала, сжимая простыню так сильно, что костяшки побелели. – Просто не выспалась.

Она посмотрела на меня так, словно не верила ни единому слову, но устала спорить с пациентами, которые упорно отрицают очевидное.

– Попробуйте поспать после завтрака. И если симптомы усилятся – сразу зовите медсестру.

Я кивнула, не слушая. Потому что звук усиливался.

Шшшш-шшш-шшш…

Словно что-то огромное ползло по ту сторону стены, невидимое, голодное, почти здесь.

Доктор Пател вышла, и я осталась одна в палате, сжимая телефон в руке так сильно, что пластик скрипнул. На экране – прямая трансляция с камеры третьего этажа. Коридор. Дверь палаты №347. Охранник – грузный мужчина с лысиной и газетой на коленях – сидел на стуле напротив, время от времени зевая и потирая глаза.

Он не двигался уже два с половиной часа.

Ну же. Сходи в туалет. Выпей кофе. Хоть что-нибудь, чёрт возьми.

Звук нарастал – теперь это был не просто шёпот, а голоса. Множество. Сливающиеся в единый гул, полный злобы, голода и чего-то ещё. Чего-то древнего и жестокого.

Я зажмурилась, сжала виски пальцами.

Это стресс. Недосып. Слишком много дерьма случилось за последние сутки.

Но глубоко внутри – в той части меня, что всегда знала, когда ситуация вот-вот выйдет из-под контроля, – что-то холодное и тяжёлое осело в желудке.

Это было не просто переутомление.

Что-то было не так.

***

Я дотянула до завтрака силой воли и двух таблеток ибупрофена.

Столовая была заполнена наполовину: несколько пациентов в халатах уныло ковыряли тосты, медсестра у раздачи разливала чай, телевизор в углу бубнил что-то про пробки на дорогах. Всё было обычным. Скучным. Безопасным.

Но звук не уходил.

Он пульсировал где-то на краю слуха, настойчивый и липкий, словно паутина, которую невозможно стряхнуть. Я пыталась его игнорировать, пыталась сосредоточиться на овсянке, которая превратилась в серую клейкую массу, но с каждой минутой гул становился громче. Ближе. Голоднее.

Тревога ползла по позвоночнику – медленная, вязкая, иррациональная.

Я швырнула ложку в тарелку, схватила телефон.

На экране охранник поднялся со стула. Потянулся. Сказал что-то в рацию.

И пошёл прочь по коридору.

Сердце ёкнуло.

Вот оно.

Я схватила костыли и поднялась так резко, что стул опрокинулся с грохотом. Несколько голов повернулись в мою сторону.

– Мисс Морроу? – Медсестра нахмурилась. – Вам нужна помощь?

– Нет. Всё нормально. Просто… туалет, – я выдавила из себя подобие улыбки и, не дожидаясь ответа, заковыляла к выходу.

Коридор встретил меня тишиной и слишком ярким светом люминесцентных ламп. Звук стих – но не ушёл. Он притаился где-то за углом сознания, выжидая, словно хищник, готовящийся к прыжку.

Я двинулась к лестнице, опираясь на костыли, каждый шаг отдавался тупой болью в сломанной ноге. Адреналин помогал – заглушал дискомфорт, затуманивал страх, превращал меня в то, чем я была лучше всего: в человека, идущего туда, куда не стоит идти, ради вещей, которых не стоит хотеть.

Классическая Кейт. Всегда выбирает самый идиотский путь.

Третий этаж был пуст. Коридор тянулся передо мной – длинный, стерильный, пахнущий антисептиком и чем-то ещё. Чем-то металлическим и острым, как кровь.

Я остановилась перед дверью палаты №347.

Сердце колотилось так сильно, что в ушах звенело. Ладони вспотели на рукоятках костылей. Здравый смысл – та его жалкая часть, что ещё оставалась – орал, чтобы я развернулась и ушла. Прямо сейчас.

Но я не ушла.

Потому что когда я закрывала глаза, я видела его. Золотые глаза, полные потерянности и боли. Руки, державшие меня так, словно я была единственной точкой опоры в рушащемся мире.

Идиотка, – снова напомнил внутренний голос.

Я толкнула дверь.

***

Он сидел на кровати.

Спиной к стене, одна нога согнута в колене, другая свободно свисала. Правая рука была прикована наручником к спинке. Цепь длинная, давала свободу движения.

И он был голым.

Снова.

Снова, чёрт возьми.

Простыня небрежно прикрывала бёдра, но всё остальное – грудь, живот, руки – было открыто. Бронзовая кожа, чёткие линии мышц, шрамы на рёбрах и плечах. На левом предплечье я заметила родинку – маленькую, тёмную, чуть выше запястья. Почему-то эта деталь – такая человеческая, такая обычная – сделала его более реальным.

Я застыла в дверном проёме, уставившись.

Он медленно поднял голову.

И золотые глаза впились в меня с такой интенсивностью, что воздух загустел.

В тусклом свете они светились. Не метафорически – буквально. Слабое мерцание, как у кошки. Золото с вкраплениями янтаря, расходящееся от зрачков тонкими лучами. Неестественно яркое.

Я видела много взглядов в своей жизни. Голодных. Злых. Отчаянных.

Но этот был как удар. Как разряд электричества. Хищный и острый, полный холодной оценки и чего-то тёмного, что заставляло первобытную часть мозга шептать: беги.

Но я не из тех, кто бегает.

Его губы изогнулись в медленной, ленивой усмешке.

– Ты вернулась, – его голос был низким, хрипловатым, с акцентом, который делал каждое слово похожим на музыку. – Как предсказуемо.

Я моргнула.

Сердце пропустило удар.

– Что? Ты говоришь по-английски?

Усмешка стала шире. Он откинулся назад, прислонившись к стене, и движение было таким расслабленным, таким уверенным, что я на секунду забыла, что он прикован. Его пальцы легли на колено – небрежно, грациозно, слишком плавно.

– Говорю, – он произнёс это слово медленно, раскатисто, с отвращением, словно оно оставляло неприятное послевкусие. – На этом примитивном наречии. Этом жалком подобии языка. – Он провёл языком по нижней губе, и жест был настолько непристойным, что я почувствовала, как краснеют уши. – Изъясняться на нём – всё равно что мычать, как скот на бойне. Грубо. Неуклюже. Как если бы ты пыталась петь с камнями во рту. – Он пожал плечами, мышцы перекатились под кожей. – Но когда оказываешься в аду, приходится говорить на языке демонов.

Я захлопнула рот, который предательски приоткрылся.

– Ничего себе. А ты, оказывается, мудак.

Его улыбка не дрогнула. Напротив – стала ещё шире, обнажая слишком белые, слишком ровные зубы.

– Как и ты, судя по всему, – он наклонил голову набок, и движение было настолько грациозным, настолько нечеловеческим, что мурашки побежали по коже. – Иначе не