Изгнанная с ребёнком. Попаданка, ты сможешь! - Анна Кривенко

Когда добралась до вершины холма, оглядела окрестности.

Справа тянулся густой хвойный лес. Тёмный, таинственный, пугающий. Ветви сосен раскачивались под порывами ледяного ветра, будто шепча что-то недоброе.

Слева раскинулось бескрайнее поле, засыпанное снегом, гладкое, как белое полотно.

Но чуть дальше, впереди, я заметила постройки.

Деревня.

Сердце сжалось от облегчения.

И вдруг, правее деревни, вдали, я увидела человеческую фигурку.

Сутулая, закутанная в одежду, она медленно брела через снег, будто едва держалась на ногах.

Что-то внутри меня дрогнуло.

Интуиция подсказывала — мне нужно подойти к этому человеку.

Я не могла объяснить, почему, но знала, что должна.

В этот момент я увидела, что через поле ведёт узкая, почти засыпанная снегом тропинка. Она вела именно в ту сторону, куда двигалась фигура.

Я свернула, даже не раздумывая.

Снег оказался глубоким, сапоги тонули в сугробах, идти было невероятно тяжело, но я, прилагая массу усилий, шаг за шагом продолжала двигаться вперёд.

Я должна узнать, кто этот человек.

Ведь именно он мог стать моей первой ниточкой к спасению в этом странном мире.

* * *

— Эй, постойте! — окликнула я, когда поняла, что знаю, кто это.

Через мгновение я смотрела в лицо седой, немного неопрятной старухи. Она была первым человеком, кого я увидела в этом мире. Повитуха!

Увидев меня, старуха замерла в большом недоумении, а затем скривилась.

— Выгнали-таки! — пробормотала она не очень дружелюбно. — Так идите своей дорогой!

Буркнула и отвернулась, продолжая неспешно двигаться вперёд, насколько позволяла старость.

— Подождите! — окликнула я снова и заторопилась, чтобы с ней поравняться. — Мне нужна помощь! Я бы хотела где-то остановиться на некоторое время.

— Так это не ко мне! — недовольно пробормотала она, смотря себе под ноги и с трудом пробираясь по сугробам.

— А к кому? — уточнила я, стараясь сохранять спокойствие.

— Дык… не знаю. В деревне, что ли, спросите.

Это действительно было логично, но почему-то внутри меня вспыхнуло упрямство.

— Может быть, я могу остановиться у вас? Я заплачу!

Старуха резко замерла и повернулась ко мне с таким выражением на морщинистом лице, что любому другому стало бы не по себе. Но меня уже ничего не трогало. Желание выжить сделало меня непробиваемой, как кремень.

— Милая, я с вами связываться не собираюсь, — проговорила она грозно. — У меня и самой дела не очень, вас прокормить я не смогу.

— Но я же сказала, что заплачу! — возмутилась я. — У меня есть драгоценности.

Однако мои слова её совершенно не впечатлили.

— Знаю я вас, — пробормотала она. — Аристократам верить нельзя, да и вообще… на кой мне такая проблема? Если господин Горенский узнает, что я приютила вас, меня перестанут звать в поместье, а я только с этого и живу…

— А никто не узнает, — поспешила заверить я. — Я не буду показываться на глаза. Мне нужно всего несколько дней, чтобы набраться сил. Неужели вы не пожалеете ребёнка? Скоро он проснётся, мне нужно будет его покормить, переодеть, пелёнки постирать…

Старуха поджала тонкие губы.

— А мне-то какое дело до твоих проблем?

Она резко перешла на «ты», выражая своё неприятие.

«Надо же, — мелькнуло у меня в голове. — А ведь казалась такой сочувствующей. Лицемерка выходит…»

— Сама нагуляла — сама и расхлёбывай, — добавила она, глядя на меня с презрением.

Наверное, в другой ситуации я бы развернулась и ушла. Но упрямство, которое держало меня на плаву, удивляло даже меня саму.

— Нет уж, — заявила жёстко. — Я останусь у вас, и вы мне дадите приют. Наглой я не буду, за всё заплачу. Но вам тоже следует подумать о своей собственной совести. Неужели позволите ребёнку погибнуть от холода?

Старуха нахмурилась, и я поняла, что почти переломила её.

Как будто чувствуя напряжение, Серёжа захныкал.

Жаль, что у меня не было соски — она бы помогла его успокоить. Пришлось покачать его, прижимая к груди.

— Ладно, — буркнула старуха, вздыхая. — Но за проживание не только заплатишь. Помогать мне будешь. Поняла?

Я пожала плечами.

— Чего уж там не понимать…

* * *

Дорога была тяжёлой. Сугробы местами доходили до колен, а порывы ветра забивали снег в лицо. Я шла за старухой, прижимая к груди малыша, укутанного в одеяло.

Через некоторое время перед нами показался маленький ветхий домик. Он выглядел, как избушка из детских сказок, только без куриных ножек. Покосившаяся крыша, местами покрытая тонким слоем снега, низкая дверь, чуть перекошенная и оббитая какими-то кусками ткани, чтобы не задувало. Узкие окна, через которые почти не пробивался свет.

Старуха толкнула дверь плечом, и та со скрипом поддалась.

Внутри было темно, пахло гарью, сыростью и какими-то травами. Деревянные стены, местами закопчённые, низкий потолок, по углам полки с пучками засушенных растений, глиняными горшками и мешочками, содержимое которых я даже не хотела угадывать.

В центре комнаты стояла большая русская печь, возле неё лавка. По полу были разбросаны старые половики, а в углу виднелась грубо сколоченная кровать с тонким матрасом.

Старуха жестом указала на лавку.

Я поспешила уложить туда ребёнка, рядом поставив узел с вещами, чтобы он не упал, если начнёт вертеться.

Сама присела на край лавки, чувствуя, как дрожат руки и ноги.

Я ведь без завтрака.

Эти нелюди даже еды не предложили.

Тем временем хозяйка начала хлопотать по дому. Сначала развела огонь в печи, добавила в неё несколько поленьев, поковырялась в каком-то сундуке, извлекая оттуда небольшую кастрюльку и зачерпывая из мешка что-то сыпучее.

Минут через десять она сунула мне в руки старую, местами потрескавшуюся деревянную миску с какой-то густой, сероватой жижей.

На вид было неаппетитно, но мне отчаянно требовались силы.

Нужно было, чтобы молоко прибыло, чтобы ребёнок получал хорошее питание.

Я быстро съела кашу — или что это было, не знаю.

Потом мне дали горячей воды и кусок сухой лепёшки. Я съела всё стойко и почувствовала, как внутри разливается тепло.

После этого занялась ребёнком. Покормила его, сменила пелёнки. Но грязные нужно было постирать.

Я вышла на улицу, набрала большую жестяную миску снега и занесла в дом. Поставила на печь.

Где-то через полчаса талая вода стала тёплой. Я опустила в неё пелёнки, прополоскала их как могла, без мыла, которого здесь, кажется, не было.

Выжала и вынесла на улицу, развесив на покосившемся заборе.

Позже досушу в доме.

Только после этого позволила себе присесть на лавку, чувствуя абсолютное изнеможение.

Мне и самой нужно было переодеться, да и помыться не мешало бы.

От всей этой суеты, от постоянного напряжения у меня закружилась голова.

Я прилегла рядом с малышом, поджав ноги, и