Целуй, пока не поздно - Екатерина Мордвинцева

Выбора не было.

Но я не хотела признаваться себе в этом. Потому что выбор — это иллюзия свободы. А когда у тебя нет свободы, признавать, что выбора нет — значит признавать, что ты раб. Раб обстоятельств. Раб своего бессилия.

Я не хотела быть рабыней.

Поэтому я сказала себе: «Подумаю до утра».

Утро пришло серое, мокрое, с дождём, который барабанил по крыше таверны как похоронный марш. Я вышла из каморки, неся в кармане сложенный вчетверо листок. Тётушка Мара уже мыла полы в общем зале — её горбатая фигура согнулась над ведром как вопросительный знак.

— Ты чего не спишь? — спросила она, не оборачиваясь.

— Не спится.

— Нашла работу?

— Почти.

Она выпрямилась и посмотрела на меня. Её глаза — выцветшие, водянистые — скользнули по моему лицу, задержались на кругах под глазами, на впалых щеках.

— Ты собралась к этому магу? — спросила она.

Я вздрогнула. Откуда она знала? Я не говорила ей про объявление. Я вообще никому не говорила.

— Ты повесила листок на дверь, — ответила она на мой незаданный вопрос. — Я видела. И видела, как ты его сорвала. Красивая бумага. Дорогая. Такие только магистры используют.

— Ты знаешь этого мага?

Тётушка Мара помолчала. Её руки, покрытые старческими пятнами и венами, сжали швабру так, что костяшки побелели.

— Никто не знает этого мага, — сказала она наконец. — Он появился здесь три года назад. Построил дом на утёсе — из чёрного стекла, говорят, и белого камня. Никто не видел его лица. Никто не был у него в гостях. Иногда в порту появляются его слуги — покупают продукты, ткани, книги. Они не разговаривают с местными. Только показывают золото и уходят.

— А ребёнок? — спросила я. — У него есть дочь?

— Видели её пару раз. Маленькая девочка, лет пяти. Очень бледная. Никогда не улыбается. И она немая, говорят.

— Немая?

— Не говорит ни слова. Но рисует странные картинки. Один рыбак видел, как она сидела на утёсе и рисовала на песке. Круги. Символы. Он сказал, что от тех рисунков у него голова заболела, и он ушёл.

Я слушала и чувствовала, как внутри разрастается холод. Не тот холод, который приходит от страха. Другой. Тот, который приходит от предчувствия. Когда все твои инстинкты кричат: «Беги!», но разум шепчет: «Куда?».

— А няни? — спросила я. — До меня были няни?

Тётушка Мара отвела взгляд. Это длилось всего секунду, но я заметила.

— Были, — сказала она тихо. — Три. За три года.

— И где они сейчас?

— Никто не знает. Они приезжали, работали месяц-другой — и исчезали. Говорят, одну видели в соседнем городе, но она не помнила, где была и что делала. Как будто кто-то стёр ей память.

— Стер память?

— Магией. Или чем-то похуже.

Она замолчала и снова принялась мыть пол. Я стояла и смотрела на неё. Дождь за окном усилился. Вода хлестала по стеклу, размывая очертания причалов и кораблей.

— Ты хочешь меня напугать? — спросила я.

— Я хочу, чтобы ты подумала, девочка, — ответила она, не поднимая головы. — У тебя нет дара. Ты не сможешь защитить себя, если что-то пойдёт не так. Этот маг — он может быть кем угодно. Убийцей. Коллекционером душ. Тем, кто ищет жертв без силы, потому что с ними легче.

— Или он может быть просто вдовцом, который ищет няню для дочери, — возразила я. — И который заплатит золотом. Достаточно, чтобы я уехала отсюда и начала новую жизнь.

Тётушка Мара покачала головой.

— Ты слишком молода, чтобы быть такой наивной, и слишком стара, чтобы верить в чудеса.

— Я не верю в чудеса, — сказала я. — Я верю в золото.

Я развернулась и пошла к выходу.

Дождь хлестал в лицо, когда я вышла на улицу. Порт Кровавых скал в дождь был ещё более унылым, чем в ясную погоду — мокрые доски причалов блестели как змеиная кожа, канаты скользили под ногами, крики чаек звучали как предсмертные хрипы.

Я пошла на склад. Не потому, что собиралась работать. А потому, что нужно было заработать на хлеб, пока я принимаю решение.

Хозяин склада, толстый Грегор, встретил меня у ворот.

— Опоздала, — рявкнул он. — Вычту медяк.

— Вычитай, — ответила я и взялась за ящик.

В тот день я работала как одержимая. Я таскала ящики, бочки, тюки. Мои мышцы кричали, спина ныла, ладони, покрытые мозолями и трещинами, кровоточили. Но я не останавливалась. Потому что физическая боль заглушала другую — ту, что грызла изнутри.

Ту, которая родилась в тот момент, когда Райна щёлкнула пальцами и запечатала мой дар.

Я работала до вечера. Заработала семь медяков — больше обычного, потому что Грегор был в хорошем настроении (он выиграл в карты у капитана одного из кораблей). Я купила на рынке краюху хлеба, кусок сыра и два яблока. Села на причале, свесив ноги над водой, и поужинала.

Дождь кончился. Небо очистилось, и на нём зажглись звёзды — сотни, тысячи, миллиарды. Когда-то я смотрела на них и думала о магии. О том, что каждая звезда — это сгусток чистой силы, который можно призвать, если знать правильные слова.

Теперь я смотрела на звёзды и думала: «Какая же ты дура, Сайфер. Ты была лучшей, а стала никем. Ты верила в дружбу, а получила нож в спину. Ты думала, что магия — это всё, а теперь у тебя нет даже этого».

Я достала из кармана объявление. Луна светила достаточно ярко, чтобы я могла прочитать его снова.

«Богатому магу-вдовцу требуется няня для дочери…»

Магу. Вдовцу. Стеклянный дом на утёсе.

Я представила себе этот дом. Чёрное стекло и белый камень. Окна, выходящие на море. Ветер, который дует с такой силой, что хочется распахнуть руки и полететь.

А потом представила свою каморку. Крыс. Тётушку Мару, которая скоро вышвырнет меня на улицу. Склад, где через месяц меня заменят более сильной грузчицей. Голод. Холод. Одиночество.

«Если ты пойдёшь туда, — сказал внутренний голос, — ты можешь умереть».

«Если я останусь здесь, — ответила я, — я точно умру. Только медленно и мучительно».

Я доела яблоко, бросила огрызок в воду и встала.

Решение пришло не как вспышка озарения. Не как глас божий. Оно пришло как холодный, расчётливый итог долгих размышлений. Как шахматный ход, который ты делаешь, потому что все остальные ведут к мату.

Я иду к этому магу.

Но не как наивная дурочка, которая верит в доброту незнакомцев. Я иду как солдат. Я