Стужа - Даха Тараторина

крыльцо с санями, покатились алые ягоды. Каждый хоть веточку рябины, а принес: незачем резать девице белы рученьки, ни к чему мучать перед погибелью. Заместо руды[11] лягут в снег багровые бусы рябины, а невеста отправится к жениху невредимой. Ляжет в сани, укроется вьюжным покрывалом и уснет, не успев испугаться.

Стужа шла осторожно, не хотела топтать кровавые бусины, но все одно за ступнями ее тянулся алый след. Ровно по гвоздям идет, а не по снегу.

Вот и сани. На санях – пушистый мех да одеяло. Но что с них проку, коли холод уже поднялся от босых ног к коленям, к животу, к самому сердцу? Стужа не слышала песни, плача не слышала. И как отец в бессилии колотит кулаком стену, не слышала тоже. Ресницы смерзлись и покрылись инеем – уже и не видать ничего, окромя этой сверкающей белизны. Кто-то придержал под локоть, помогая вскарабкаться, кто-то накрыл одеялом. Височными кольцами слева и справа легли рябиновые грозди, а на грудь – горшок с угольями: хоть малость согреться в ледяной чаще. Негнущиеся пальцы сомкнулись на горячей глине – последняя память о доме, о жаркой печи, о добром пламени.

– Да будет хозяйка Тени к тебе милостива, девочка, – прошамкала древняя старуха Лашка. Коснулась сухими губами темени, разгладила складки убруса. – Всех нас спасешь, сердцем чую…

Стужа не ответила. А что уже отвечать? В похоронных санях боле не живая девица лежала, а токмо покойница. Холодная, как и всё вокруг.

Свистнул ветер, взметнул в воздух снег. Уже и не разобрать, сверху вниз ли идет, снизу вверх? Вихрем закружился, заплясал… Зазвучала его песнь заместо обрядовой, заглушила соседские голоса. Глядь – в самой середке вихря мечется конь. Да не простой! Таковую клячу из стойла стыд выпустить! Тощий, ажно костлявый! Мяса на тех костях нет вовсе, да и сами кости прозрачные, изо льда слепленные. Никто не усмехнулся, не осмелился приманить скакуна. То колдовской конь, страшный! Конь самого Мороза, за невестой отправленный! Глаза его горели синим хладным пламенем, ледяные кости звенели, а грива была метель. Конь встал меж оглобель, и те сами собой поднялись, а заместо сбруи выросли нити инея. Ветер свистнул вдругорядь, конь отозвался громогласным ржанием. Скрипнули полозья…

Радынь кинулся к дочери, да поздно: умчал страшный скакун сани в Сизый лес, в самую Тень умчал. Только алый след рябины давленой остался.

* * *

Стужа лежала вроде еще живая, а вроде уже и мертвая. Глаз открыть страшно, не то что слово молвить! А сани скользили по нетронутому снегу, подскакивали на выворотнях[12]. Девка вцепилась в горшок с тлеющими углями, зажмурилась и только думала, как бы не вывалиться. То-то смеху будет, ежели Морозова невеста потеряется по дороге к жениху!

Стужа вжалась в меховую подстилку. Одеяло ветром сорвало еще на опушке. Босые ноги занемели, едва теплилась кровь в жилах, а ветер все пел свою песню, да конь взбивал снег серебряными копытами.

Наконец встали сани. Холод тут же жадно набросился на невесту, зацеловал щеки, огладил шею, змеею вполз за ворот. Стужа стиснула зубы, на ресницах льдинками застыли горячие слезы.

– Матушка, не оставь… К тебе иду… Жди…

Конь тревожно всхрапнул, а после заржал, словно увидав хозяина. Да так оно, собственно, и было. Захрустел под сапогами снег: шаг, шаг, еще шаг. Осторожный, медленный. Стужа боялась глаз открыть, только слушала. Вот осыпался снег с задетого плечом лапника, вот конь успокоенно выдохнул, признавая господина, вот невидимый нелюдь хлопнул жеребца по шее – звякнули ледяные кости.

Шаг – скрип, шаг – скрип… И тишина. Горшок с горячими углями мигом остыл, побежал по стенкам врасенец[13]. Всё…

В самый низ шеи уперлось ледяное острие, а затем зазвучал голос, и от голоса стылые иглы впились в хребет – таким насмешливым и жутким он был.

– Тепло ли тебе, девица?

Губы смерзлись. Стужа разлепила их, ощутив вкус крови на языке. Она ответила тихо, хотя хотелось кричать:

– Тепло, господине…

Ледяное острие вспороло рубаху, изморозью черкануло по коже.

– Тепло ли тебе, красная?

Горячие слезы скатились по вискам и потерялись в рябиновых серьгах.

– Тепло, господине.

– Что не глядишь на меня, девица? Али жених не люб?

Стужа с усилием разомкнула веки: побелевшие ресницы примерзли к коже. Над нею, наклонясь, стоял Мороз. Борода его когда-то была темна, но иней вплелся в нее, подобно плесени, всю выбелил. Шапка да борода скрывали лицо, а кожух мехом внутрь делал лесного духа огромным да схожим со зверем. Глаза же казались чужими в этом холоде: черные угли, горячие, непокорные. Эти самые глаза следили за Стужею через окошко в избе. Девица едва слышно прошептала:

– Люб, господине…

Одной рукой Мороз уперся в подстилку на санях, вторая же сжимала посох изо льда, что острием царапал Стуже грудь. Как ударит в сердце, как пустит кровь… и потечет алый ручеек по снегу, растопит его до самой земли. Лишь бы не тянул, лишь бы не мучал прежде, чем…

Мороз наклонился ниже, подул девице в лицо. Застыли недвижимы волоски, что выбились из-под венца.

– И теперь тепло?

– Да, господине.

Борода пощекотала ей щеку, а посох сильней надавил на грудь. Стылые губы прильнули ко рту, и девица изогнулась от пронзившей ее боли. Посох вспорол кожу и зашипел, ожегшись горячей рудою, а Мороз отпрянул, ровно ударил его кто.

– Теплая! – выдохнул он. – В самом деле теплая!

Коснулся губ рукавицей, замотал головой, да так, что едва шапку не скинул, и вдруг как захохочет! Невеселый то был смех. Он взмыл к вершинам заснеженных елок, прокатился по бурым стволам, вспугнул седую белку – та шмыгнула в дупло, неловко сломав тонкую ветку. Стужа сжалась комочком: чем разгневала грозного духа? Что не так ляпнула?

А Мороз, отсмеявшись, молвил:

– Ну что же, невестушка, коли так, принимай хозяйство.

И, стянув зубами рукавицу, свистнул в два пальца. Конь встал на дыбы, заржал и рванул с места так, словно его плетью протянули.

Замелькали нагие березы, пушистые елки, могучие дубы. Сани только что в воздух не взлетели – так быстры были. Порскнули в разные стороны вспугнутые снегири, сорвалась с лежки стая волков, заметался из стороны в сторону заяц – в последний миг вывернулся из-под копыт. Сорвало с головы убрус, одинокой птицею взлетел он в далекое небо и, сложив крылья, пал на санный след.

Ничего-то у Стужи от дома не осталось! Горшочек с угольями и тот в ледышку превратился да, свалившись, остался где-то там,