Стужа - Даха Тараторина

в дали леса. Она обхватила руками дрожащие плечи и тут только поняла, что рубаха, разрезанная посохом Мороза, свалилась с них. Вот стыд! Щеки запылали бы, да от холода с них сошла вся краска.

Сколько времени летели сани по дебрям? Как далеко унес девицу колдовской скакун? Того Стужа не ведала. Но когда гонка наконец прекратилась, она от удивления разинула рот. Кто бы знал, что в самом сердце Сизого леса, в дремучей чаще, в капкане из снега да хмурых елей стоит Морозова изба? Что окна ее из тонкого льда, а со стрехи[14] свисают острыми зубьями капельники?[15]

Хозяина меж тем было не видать. А кто ж в избу без дозволения суется? Потому Стужа, хоть и продрогла до костей, с места сдвинуться не решилась. Лишь зарылась в меховую подстилку, как пичуга в гнездо, укутала одеревеневшие ступни и принялась ждать. Мороз-то велел хозяйство принимать, но мало ли какую хитрость задумал? Может, только на то и надеется, чтобы девка на чужое польстилась!

Но конь недовольно всхрапнул: распрягай, мол. Разве можно сиднем сидеть, когда скотина просит? Соорудить бы из подстилки обмотки, да скрепить нечем. Не портить же дорогой наряд, не рвать на бечевки. Уняв дрожь, Стужа опустила босые ноги в снег.

– Ну-ну… Хороший, – подступилась она к жеребцу. – Устал?

Тот скосил недоверчиво глаз и показал зубы.

– Кусачий ты? Али спокойный?

Зубы у скакуна были такие, что отхватит полруки – спасибо не скажет. Потому всего меньше хотелось к нему льнуть. Но нити инея, что сплелись в сбрую и держали оглобли, сами собой не пропадали. Деваться некуда.

– Косенька, ко-о-ося… – запела Стужа. – Не гневайся.

Жеребец ударил копытом – звякнули колокольцами кости-ледышки. Девка горько усмехнулась:

– Пугаешь? Я и без тебя пуганая. Куда хуже-то?

И, коротко выдохнув, положила ладонь на тощую шею жеребца. Холодна… Да не холоднее, чем поцелуй Мороза. Конь дернулся, ощерился! Но норовистую скотину Стужа усмирять умела. Погладила холку, прочесала пальцами белую гриву. Сбруя оказалась диковинная: нити тончайшие, жемчужные, а крепкие, что железо. И не отыскать узла али застежки. Тогда девка нагнулась перекусить шлеи, но те прежде растаяли от теплого дыхания. Упали, стукнувшись, оглобли саней, а конь вдруг ткнулся мордой девке в плечо и гугукнул – признал.

– Хороший кося. Сразу поняла, что хороший…

Конь боле не спорил. Он заржал, встал на дыбы и осыпался наземь снежным крошевом. А Морозова невеста осталась совсем одна. Страшно в избу идти, да на месте топтаться того страшнее. К тому ж ступни боле не чуяли холода – дурное дело. Того гляди отвалятся…

Как знать, сколько бы еще маялась девица, да помощь пришла откуда не ждали. Стояла Морозова изба посередь глухого леса, окруженная частоколом живых елей. Рассветное солнце вызолотило их макушки, но меж пушистых лап роилась тьма. Та тьма скалилась, подобно изголодавшемуся волку, пряталась меж морщинистых стволов. Тьма была живой. Хрустнул прут – Стужа обернулась аккурат вовремя, чтобы заметить два светящихся белизной глаза, наблюдавших за нею.

– Кто там?

В ответ лишь шелест: не то ветви на ветру, не то легкие шаги.

– Ты ли, господине? – Голос сорвался со страху.

Два белых глаза пропали и тут же появились вновь, уже ближе. Девка попятилась. Мало проку от холодного зимнего солнца, но все ж его свет милее темноты чащи.

– Кто ты?

– Ты, ты, ты… – шепнула в ответ тьма, а белые глаза сузились до щелочек. Никак улыбка?

– Я самого Мороза гостья, – выдавила Стужа. – Не моги меня трогать!

– Гостья, – согласилась тьма, по очереди мигая одним и другим глазом.

А Стужа нагнулась, ощупью слепила снежок да и швырнула в насмешницу! Аккурат туда, где, имейся у чудища чело, оно бы и находилось.

– Вот тебе! Это в деревне мне было чего бояться, покуда кровь живая по жилам текла! Нынче я покойница, а покойницам страшиться нечего! Ну, выходи, кто бы ты ни был!

Вилы бы подхватить… Палку какую, а того лучше кочергу из доброго, в огне закаленного железа! Но в укутанном снегом дворе не стояло ни амбара, ни повети. Даже метелки – снег с сапог обмахнуть – и той не нашлось. Что же, стало быть, выступит девица супротив тьмы с голыми руками да босоногая. Не той, кто в Тень отправился, темноты бояться!

Ели беззвучно закачались вправо-влево, из темноты соткался силуэт навроде человечьего. Он качался вместе с деревьями, словно раздумывая, выйти на свет или подождать еще маленько. Куда там скакуну костлявому! Сам Мороз не так страшен, как тот, кто прятался в зарослях! Стужа закусила потрескавшиеся от холода губы, готовясь принять погибель… и как забранится!

– …Такой-то матери!.. Навыворот… и бабушку твою!

Эдакие слова Тень если и слышала, то всего меньше ожидала от напуганной девки. А Стужа, не теряя времени, развернулась да припустила в избу! Все ж она Морозова гостья, так почему бы не дождаться хозяина за дверью? Лишь скрывшись от елей за стенами, девица перевела дух. Все ждала скрипа снега или скрежета: ну как незваный гость бросится в погоню? Но дневное светило вступило в свои права и залило светом весь двор, а там, где есть свет, тьме делать нечего. Выждав маленько, девка наконец осмотрелась и ахнула:

– Щур, протри мне глаза!

И было отчего! Все в избе Мороза, от лавки до перины, было создано изо льда. Ледяные окошки ломали лучи солнца – те множились, рассыпались и скакали по полу, по печи, по кадушкам, горшкам да плошкам. От сияния стало больно глазам, и Стужа зажмурилась. Когда же протерла очи, увидела пред собою красавицу, каковых не встретить в глуши. Стояла она, статная и гордая, аккурат напротив Стужи. Дорогой убор ее сиял не хуже наста[16] в лунном свете, алая вышивка на венце будто кровью начертана. Волосы, белые, что снег, рассыпались по плечам, а глаза, синие-синие, как зимнее небо, глядели растерянно. Стужа поспешила поклониться:

– Прости, хозяюшка, что без спросу-приглашения…

Хозяюшка также отвесила низкий поклон.

Стужа обомлела. Разогнулась. Нерешительно шагнула к дорогому, в пол, зеркалу в резной раме. Девица неописуемой красоты сделала то же.

– Матушка… Что же это…

Изо рта вырвалось облачко пара.

В зеркале стояла она – нескладная, некрасивая, с рождения хворая да невдалая Стужа. Как так вышло, что коса с крысиный хвостик толщиной обратилась густыми белыми прядями? Когда блеклые очи небесной синевой налились, а кожа, испачканная рыжими пятнами веснушек, побелела? Щеки да уста стали алыми, словно бураком[17] тронутые.

Такова должна быть Морозова невеста! Вот кому впору дорогой,