Стужа - Даха Тараторина

Словно проснувшись, Стужа схватилась за венец. В самом-то деле, что это она ходит, ровно посаженка? Разве в лес ее отправили перед зеркалом крутиться? Как будто дел других нет…

Стужа сняла и бережно сложила на лавку венец и наручи. Оно бы и наряд хорошо сменить, чтоб не запачкать, но лазать по чужим ларям – последнее дело. Потому она попросту подвернула рукава рубахи да подоткнула подол сарафана, чтоб не мешался. И взялась за то, что всего лучше умела, – за хозяйство. Непросто дался веник из гибких серебристых прутьев: все норовил выскользнуть из руки и больше ронял на пол хлопья снега, чем выметал сор, но и с ним девка сладила. Растопила печь, дабы выгнать из избы поганую стужу. Огонь в печи затеплился диковинный! Обыкновенно поленья горят рыжим пламенем, это же было синим. Тепла оно будто бы не давало вовсе, но воду в котелке грело, а ледяной котелок не плавило. Добро… Всего страшнее было выйти на крыльцо – вытряхнуть половики. Ну как жуткая тень сторожит во дворе? Потому девка наперво выглянула в щелочку, а сама вышла, лишь убедившись, что незваный гость пропал. Дальше дело пошло споро. Могуч Мороз и грозен, но и у него в закромах нашлись крупа да кандюшка[18] с жиром. Словно и не дух никакой, а самый обыкновенный человек. Покуда котелок с кашей бурчал в печи, Стужа и перину взбила – больше, правда, выбив из нее ледяной крошки, – и пол помыла. Стыд сказать, но такой ее хозяин и застал: запыхавшейся, взопревшей, на четвереньках возящей тряпку по обледенелым доскам. Стужа пятилась к порогу и не заметила отворившейся двери. Лишь когда раздался не то кашель, не то смешок, вскочила и покраснела до самых ушей.

Мороз стоял у входа и хмурил заиндевевшие брови. Необъятные плечи кожуха ходили вверх-вниз: тяжело дышит или беззвучно хохочет?

– Здрав будь, господине! – пискнула Стужа, кланяясь. – Не серчай, что хозяйничаю… Хотела отблагодарить за то, что принял меня в своем лесу…

Мороз молча обстучал сапоги один о другой, прислонил ледяной посох к стене, повернулся спиной.

«Все, – поняла Стужа. – Вот и конец мне пришел».

Но заместо того, чтобы падать ниц и молить о пощаде, почему-то зачастила:

– Ты велел хозяйство принимать, а как его еще принимать-то… И конь пропал, а во дворе холод лютый… Тебе-то что, ты ветрами командуешь, льдами заведуешь, а я девка простая, застыла… Ты не подумай, по ларям лазать я не смела, токмо в клеть, сготовить что-нито… Я стряпаю знатно, батька и тот не морщится…

И откуда у девки взялось столько слов? Обыкновенно она больше глядела да думала, а разговоров ни с кем заводить не спешила. Но Мороз молчал, а в тишине делалось до того жутко, что хотелось заполнить ее хоть чем, пусть и сбивчивым лепетом.

Мороз медленно развязал пояс и снял кожух – словно непосильная ноша свалилась с его плеч. Кожух-то был огромный, а вот молодец под ним жилистый, мало не тощий, как тот колдовской конь. За кожухом последовала шапка, а за нею сапоги. Волосы его оказались русы, как прежняя коса Стужи, и нечесаны. Кабы пропала еще выбеленная холодом свалявшаяся борода с усами, может, Мороз был бы и красив. А так – статен, но страшен, что зверь косматый. И глядел на Стужу своими черными глазами-угольями, словно ждал чего.

Девка переступила с ноги на ногу, не зная, что еще сказать, и тут только поняла: подол так и остался завязанный узлом, рубаха, вспоротая посохом, открывала плечи. То не добрая хозяйка предстала пред господином, а гульня распоследняя!

Стыдный жар бросился к лицу, к груди, к коленям. Стужа поспешила одернуть сарафан: только бы хозяин не осерчал и не подумал дурного!

– Сядь, – коротко приказал Мороз.

– Сейчас, сейчас, господине… Сейчас…

Проклятый узел не поддавался, занемевшие мокрые пальцы соскальзывали.

– Брось и сядь! – рявкнул Мороз, кивая на лавку.

Внутри у девицы так все и упало. Конец! И даже каши, что так сытно и жарко пахла на всю избу, отведать не довелось…

На негнущихся ногах она поковыляла к лавке и села. Мороз наступал неотвратимо, медленно. Вот как замахнется и снимет голову с плеч одним ударом! Шаг, шаг, шаг… Остановившись совсем близко, он тяжело вздохнул и… опустился на колени. Поймал девкину ступню в чашу ладоней. Ступни у Стужи были маленькие, почти что детские. Сколько насмешек выслушала она за то от односельчан! В Морозовых руках они смотрелись мало не игрушечными. От холода кожа побелела, а местами так и вовсе начала темнеть – то всего страшнее. Сильные пальцы пробежались по ступням, но обмороженная кожа не ощутила касаний.

– У меня ларь волшебный. Взяла бы себе копытца[19], – буркнул Мороз.

Стужа пискнула:

– Как можно… Чужое…

Он зыркнул на нее так, что объясняться мигом расхотелось, а после вновь опустил взор и подул на ступни. Наперво по телу побежали иголки, но спустя время холод обратился жаром, а ступни зачесались и заболели.

– На что ты мне безногая, – фыркнул Мороз, отпуская девку.

– И верно… – тихо ответила та.

А сама подумала: «Только я и с ногами тебе непонятно на что».

– Ну показывай, что нахозяйничала, раз уж начала.

Девка подхватилась: котелок прекратил бурчать и начал шипеть – едва не упустила кашу! Мороз же устроился за столом и неотрывно следил, как она мечется по кухне, как орудует ухватом, как накладывает в плошку варево, как щедро сдабривает его маслом.

– А сама что же?

Стужа хоть сейчас готова была волосы на себе рвать: поди разбери, как вести себя с ожившим духом зимы!

– Я опосля, господине…

– Брезгуешь?

– Что ты…

– Тогда вторую плошку ставь.

Отчего-то он особенно зорко следил, как, обжигаясь, девка отправляет в рот кашу. Неужто решил, что отравить вздумала? Или попросту не верил, что стряпает сносно?

Оттрапезничав, Мороз облизал ложку, пригладил бороду и, заложив руки за голову, откинулся к стене. Стуже и до того кусок в горло не лез, а теперь, под настороженным взглядом хозяина, и подавно.

– Что невесела, гостьюшка? Хоромы не по нраву али хозяин не угодил?

И не разобрать, всерьез ли спрашивает, в шутку ли?

Стужа отставила посуду, а кулаки прижала к коленям. Глядеть на Мороза она избегала.

– Прости, коли чем обидела, господине. Я… Не ждала, что ты принимать меня станешь. Вот и боюсь слово поперек молвить.

– Боишься? – Голос его загремел так, что утварь, изо льда вырезанная, зазвенела. –