Стужа - Даха Тараторина

А и верно! В Сизом лесу ведь зло обитает, и имя ему – Мороз. Силы у него немеряно, а злобы на десятерых хватит! И коли разгневается да вырвется из чащи, лишь одним сыт будет. Так?

Стужа втянула голову в плечи. Всякий в Смородине знал о чудище из леса, но навряд ли кому с этим чудищем довелось словом перемолвиться да кашу из одного горшка есть.

– Так? – требовательно повторил Мороз.

– Так, господине…

– И чем же? Напомни-ка, девка, чем можно угомонить того, кто одной злостью живет?

В носу у Стужи засвербело.

– Ну? Говори!

– Кровью девичьей… Невинной. – Она вскинула взгляд и твердо докончила: – То нашим дедам их деды передали. Чтобы не выпустить Мороз из Сизого леса, надобно задобрить его жертвой. Вот только ни одна из девиц, что к тебе отправилась, не воротилась и не рассказала, как себя вести в твоих владениях. Потому, уж не обессудь, прежде чем напоить своей кровью, я тебя кашей накормила.

Помстилось[20] или в бороде мелькнуло нечто, схожее с ухмылкой? Мороз склонил голову набок:

– А дальше что делать будешь?

– Что прикажешь.

Мороз хмыкнул:

– Коли плясать прикажу?

– Спляшу, – уверенно ответила Стужа.

– А велю голой в снегу кататься?

– Твое право.

– А… – Черные глаза-угли сверкнули издевкой. – Если потребую постель мне греть?

Рука Стужи сама собой метнулась ко вспоротому вороту – стянуть края, спрятать нагие плечи. Ну да что уж… Коли господину любо, чтобы она голой по его избе ходила, так тому и быть. Она лишь бросила гордо:

– Вот уж не думала, что, прежде чем сожрать, кот с мышкой играться станет.

Мороз ответил:

– Кот сливками сыт. А вот мышь эдакую впервые встречает. – И, подумав, добавил: – Возьми нож да вспори себе ладонь.

Ни мгновения Стужа не выжидала. Не спрашивала, для чего надобно, не спорила. Нож она приметила на полке, когда плошки доставала. Рукоять его была бела, а клинок – кусок острого льда. Девка достала его, сжала в одной руке и полоснула по другой. Хорошо полоснула, не жалеючи. Рана сразу набухла кровью. А Мороз вскинул брови и сказал:

– Дурная ты али честная?

– То и другое, господине, – процедила Стужа, сдерживая влагу в глазах. Не дождаться коту мышкиных слезок! Подошла к Морозу и протянула руку раной кверху. – Прикажешь в чашку нацедить? – с вызовом спросила она.

Мороз стиснул ее запястье и… припал губами к порезу. Холодны были его губы, но и им не остудить крови горячей! Стужа пискнула, но руки не отняла. Мороз лизал ладонь, что голодный пес, мало не зарычал, когда Стужа покачнулась и едва не вырвалась. Да после вдруг сам отпихнул и спросил:

– А если прикажу иное? Возьми тот самый нож, возвращайся домой да вспори брюхо первому, кого встретишь.

Обряд сделал девку красавицей: густы стали волосы, заалели уста и румянец на щеках. Но после слов Мороза румянец исчез, как не бывало. Ну как первой попадется сестрица Нанушка? Или батюшка? Да не все ли равно кто? Стужа медленно покачала головой:

– В твоих владениях я тебе принадлежу. Но за границей Сизого леса… Не обессудь.

– Разве велика плата за твою жизнь? Я отпущу тебя, девка. Сей же час кликну скакуна, и он отвезет тебя в деревню. А тебе лишь надо…

– Моей крови бери сколько влезет, – перебила Стужа. – А деревню не тронь. Для того меня к тебе и послали – в откуп.

Мороз поднялся в полный рост. В кожухе был он огромен, но и без него высок. Взбугрились жилы на руках, недобро сверкнули угольные очи. Не будь хозяин леса страшным чудищем, которому зима подвластна, будь он мужиком самым обыкновенным, все одно остался бы страшен.

Он поймал стылыми пальцами девкин подбородок:

– Тебя односельчане продали, на верную смерть отправили. А ты и зла на них не держишь?

– На них не держу, – был ответ.

Густые брови Мороза поползли вверх, и Стуже подумалось, что не так уж они и белы. Или попросту иней от печного тепла растаял?

– Многих девок ко мне отправляли, – задумчиво протянул Мороз, – но все казалось, одна и та же приходит. А ты… Вот что, девица… Как звать-то тебя?

– В деревне прозвали Студеницей, – зачем-то призналась Стужа, – а мать нарекла Стужею.

Мороз переменился в лице. Он стиснул зубы, нахмурился, уставился в пол и долго стоял так, о чем-то размышляя. Наконец глухо выдавил:

– Вот что, Студеница. Оставайся здесь жить. Со двора чтобы ни ногой.

– Поняла, господине.

– Ни с кем, кроме меня, говорить не смей. Поняла?

Стужа кивнула.

– И хозяйство вести станешь. Кашу там, пол помыть… Коли до весны дотянешь, отпущу восвояси.

Стужа так и просияла. Даже боль из разрезанной ладони пропала.

– Домой, в деревню?! К батюшке?!

– Хоть на все четыре стороны, – отозвался Мороз. – Но коли нарушишь хоть один запрет…

– Не нарушу, господине! Спасибо! Спасибо… Ой, – спохватилась Стужа, – а как величать-то тебя прикажешь?

– Никак, – нахмурился Мороз. – Нет у меня имени. Очень давно уже нет.

Глава 3

Стынь

День тянулся за днем, неделя за неделею. Поутру Мороз натягивал на глаза шапку, брал ледяной посох да убирался прочь. Дел-то небось немерено: снегом медвежью берлогу завалить, наст постелить, каждую еловую иглу в наледь одеть. Стужа же оставалась одна. И не сказать, что шибко об том горевала: в Сизом лесу никто не дразнил ее, не корил, что нерасторопна, не насмехался, что дурна собой. Хотя нынче бы и дома не насмехались! Отчего девка похорошела, она так и не разгадала. Спросить бы у хозяина, да боязно. Тот обыкновенно ел молча. Когда же ложки скребли по дну тарелок, требовал, чтобы Стужа пустила себе кровь, и пил. А после отправлялся спать. Порезы затягивались к утру, и только белесый шрам на ладони с каждым рассветом становился шире.

Одно не давало девице покоя. Стоило дневному светилу скатиться за горизонт, а лучинам звезд рассыпаться по небосводу, являлась она. О ее приближении первым извещал тоскливый волчий вой. Он тянулся ввысь плакальной песней, но обрывался на середине. Стало быть, пришел час тени.

Этой ночью все было так же. Мороз спал на своей перине, отвернувшись к стене, а Стужа – на лавке, прижимаясь боком к печи. Колдовской синий пламень, хоть и годился для готовки, не грел девку, и она уже привыкла зябнуть. Но когда явилась она, озноб сменился таким холодом, что кости едва не трещали. Совсем темно сделалось: потухли звезды, померкли серебряные искры, что всегда переливаются