Стужа - Даха Тараторина

Вот только утро вышло не таким сладким, какой мстилась ночь. Проснулась девка от удара: едва подняв веки, Мороз скинул ее на пол. Опосля сел, уперев локти в колени, положил подбородок на переплетенные пальцы.

– Быстро же ты, гостьюшка, освоилась.

Щеки у Стужи заполыхали, она поспешила одернуть рубаху и отползти к стене.

– Прости, господине… Сама не поняла, как случилось… Замерзла ночью и… и…

– И пришла со мной погреться?

Сказал Мороз все как было, но сказал так, что покраснели у девки не только щеки, но и колени. Спину, бедра, локти – все тронуло жаром.

– Зябко у тебя… И я…

Мороз двинулся так быстро, что Стужа и понять не успела, как оказалась прижатой спиною к полу. Господин же навис над нею, как при первой встрече. Белая борода пощекотала грудь.

– Что, девица, погреть тебя? Ну?

Ладонь, что ночью казалась ласковой, грубо развела в стороны ее колени. Стужа заплакала и призналась:

– Я испугалась! Испугалась, ясно? Тень приходит ночь за ночью, и становится так холодно, что хоть плачь! Я бы и шатуну[23] под бок забралась, лишь бы от нее спрятаться!

Мороз мигом успокоился. Выдохнул и отпустил дуреху.

– То-то же. Не забывайся, Студеница. Я не добрый хозяин тебе, я тот, кто жив твоей кровью. Понадобится – всю до капли ее выпью, поняла?

Стужа подтянула колени к груди, обвила их руками и процедила:

– Поняла. Больше не посмею тебя тронуть. – Она помолчала и вдруг дерзко добавила: – Даже если просить будешь!

Мороз ажно рот разинул:

– Проси-и-ить? Тебя?

Стужа пожала плечами будто бы равнодушно:

– Кто его знает, как дело повернется. До весны еще сроку немало.

– Немало, – задумчиво согласился Мороз.

Натянул портки, всунул ноги в сапоги и пошел прочь из избы, даже кожуха не накинув. Только бросил уже на пороге:

– Та тень. Говорила с тобой?

Стужа поежилась:

– Впустить просила.

– А ты что?

– А я не впускала.

Мороз кивнул:

– Вот и не впускай.

И вышел.

* * *

Тем днем Мороз отправился на лесной обход позже обычного. Прежде побродил по двору: искал следы, заглядывал под каждую ель. Но разве найдешь следы у тени? Борозд на окне и тех не осталось. Уж не причудилась ли Стуже и сама гостья?

А коли что-то с ночи пошло не по привычке, так, считай, и весь день насмарку. Ожидая хозяина, Стужа робела. В самом деле, додумалась! Забраться под бок самому Морозу! Скажи ей кто такое дома, в Смородине, в рожу бы плюнула заливале[24]. Хорошо бы теперь уважить господина, порадовать угощением али еще чем.

Покумекав, решила Стужа связать ему исподочки[25]. Мохнатки-то[26] у Мороза добрые, но носил он их на голую руку – оттого кожа на ладонях грубела и трескалась. Девица отчего-то вспомнила ладонь господина на своем бедре – грубую, мозолистую. Не хватало его рукам заботы, как не хватало ее избе, двору и самому колдуну. Что же, исподочки будут в самый раз. Где взять нитки и спицы, Стужа уже знала. Имелся у Мороза волшебный ларец, в котором находилось ровно то, что требовалось. В первый день господин достал из него понёву, обмотки и поршеньки Стуже по размеру. Опосля девка видала, как из того же ларца появляются крупа и сало, репа и капуста, а раз Мороз возвратился домой хмурый и молча вынул из ларя кувшин браги. Сама девица к волшебной утвари подступиться боялась, но куда деваться?

Она бочком приблизилась к ларцу и на всякий случай поклонилась.

– Мне бы ниточек… На вязанки. И спиц. Хоть самых плохоньких… Пожалуйста, – попросила она.

Ларец стоял как стоял, не шелохнулся. Стужа потерпела маленечко. Потом еще малость. И наконец решилась – подняла резную крышку.

– Ой, матушка!

Спицы в ларце появились. Появились и нитки. А еще диковинное платье невиданной красоты и кожаные сапожки. Маленькие, аккурат девице на ногу. Ладные, с вышивкой! Хотя бы поглядеть, примерить хотя бы… Стуже довелось нарядиться лишь однажды – в парчовый похоронный сарафан, но в тот единственный раз, напуганная, она и порадоваться не успела. Платьев же, подобных этому, в Смородине никто не носил. Не сарафан и не рубаха, а нечто меж ними. Рукав длинный, до самых колен, посередь рукава прорезь. Ткань мягкая, невесомая, шелковая да гладкая, что перья у курицы. А цвет! Красок-то в деревне водилось немного. Яркие ленты разве что у заезжих купцов добывали, а что сами красили, было бледным, словно на солнце выгоревшим. Это же платье синело, как небо солнечным днем. Точно так же, как глаза Студеницы после обряда. Ну как утерпеть?!

Ах, хорош наряд! Сел, как на Стужу шитый! И непривычный, и странный, и вырез на груди – стыдоба! Эдак разве мужу законному показаться можно, да и то темной ночью. Но сердечко так и заходилось, когда девица крутилась в нем пред зеркалом. И сапожки, сапожки каковы! Из тонкой выделанной кожи, на мягкой подошве, бесшумные. В таких только плясать! Мигом пропали все страхи и заботы! Остался только волшебный наряд, зеркало да белокосая девица в нем. Стужа расправила плечи и выпрямила спину, как не решалась делать уже очень давно. Никогда не решалась, если по правде. Дома-то что? Едва голову подымешь – мигом щелкнут по носу. Нашлась, мол, гордячка. А тут никого вроде и нет, чтоб укорил…

И пошла Стужа по избе. Плавная, ловкая. Шагнет, провернется, присядет и вновь разогнет колени. Хороша! Жаль, любоваться некому. Хотелось еще хоть маленечко покрасоваться…

Села Стужа вязать как была, наказав себе к закату переодеться в старую одежу, дабы Мороз не осерчал. И все-то у нее спорилось! Нить ложилась ровно, петельки получались одна к одной. За работой девица и не заметила, как опустился на лес вечер, а под деревьями загустели тени. Рыжий закат растекся по снегу, когда в дверь избы вдруг постучали.

– Отворяй, хозяюшка!

Голос был звонкий да веселый, не чета грозному рычанию Мороза. Не ждешь беды от такого голоса. Но Стужа все одно вздрогнула да уронила вязание: откуда бы путнику взяться в такие холода даже в чаще обычного леса, а уж Сизого…

– Ну, хозяюшка! Не томи!

Голосу вторило нетерпеливое конское ржание да звон колокольцев на сбруе. Девица выглянула в окно и увидала жеребца – сытого, статного, гордо изогнувшего шею. А ведь у лихого человека животина грустно голову бы повесила да стояла тихо.

– Дневное светило уже едва за край земли держится! Неужто бросишь одинокого путника без подмоги, хозяюшка?