Стужа - Даха Тараторина

в снегу. А черный провал окна превратился в голодный зев. Следом раздался скрежет: кто-то тихонько царапал ставни. Ясно кто. Стужа накрылась одеялом с головой – знала, что будет дальше. В черноте окна появятся два белесых глаза и станут неотрывно глядеть на нее до тех пор, пока не взойдет солнце или не проснется Мороз. Сначала тень пряталась в елях. Но с каждой ночью приближалась. Как скоро войдет она в избу?

– Матушка, не оставь, убереги… – зашептала девица. – Защити от всякого зла, оборони… Помоги дотянуть до весеннего солнышка…

День ото дня становилось хуже. Раньше от молитвы теплело, будто матушка в самом деле рядом и гладит по волосам. Но на сей раз то ли Сизый лес погнал прочь заступницу, то ли сама Стужа ослабла. Почудилось, что скрипнула дверь, а за пятку схватила ледяная рука, и девка, откинув одеяло, села. Тень стояла на своем посту у окна. Белесые глаза так и приманивали, так и звали!

– Чего тебе надо? – зло прошептала Стужа. – Уйди!

Задернуть бы занавески, а того лучше закрыть ставни. Но тогда Мороз непременно спросит, чего ради. Придется объяснять… А объяснять было еще страшнее, чем снова встретиться с кошмаром.

Глаза смотрели на нее, не мигая.

«Ходи сюда, девица. Ходи, красавица».

– Убирайся прочь! – одними губами приказала Стужа.

Мороз выругался сквозь сон, повернулся на другой бок. Нынче он не казался чудищем. Мужик как мужик. Уставший донельзя да заросший. Нечесаная борода его темнела, когда он пил Стужину кровь, потому девке думалось, что хозяин ее куда моложе, чем прикидывается. Украдкой она любовалась им: крупным носом, высоким лбом, острыми скулами. И раз даже подумала о страшном: вот бы срезать господину бороду да поглядеть, каковы у него губы. Пухлые да мягкие, как у Нанушкиного жениха? Нет, навряд. Мороз строг, и, верно, губы у него такие же – тонкие, сжатые в нить. Отчего-то, пока он был в избе, Стужа не так страшилась тени. Потому решилась и опустила ноги на холодные доски.

«Да, красавица, иди! Ко мне иди!» – возликовала тень.

Девицу словно за горло кто поймал: ни вскрикнуть, ни возразить. Вязаные копытца, что пожаловал ей Мороз, скользнули по ледяному полу. Белесые глаза приказывали, и перечить им было немыслимо.

«Подойди, красавица».

Во сне беспокойно заметался хозяин, но Стужа того не заметила. Ничего вокруг она не замечала: ни тьмы, вползающей в щели, ни бледных нитей инея, рисующих узор на стене. Она подошла к окну и тронула ладонью тонкий лед.

Тень также подняла руку. Ладонь к ладони – лишь невесомая преграда меж ними. Пропади она, что станется?

«Впусти меня».

Холодно… Как же холодно, матушка! Ровно в стылую землю закопали да забросали снежным крошевом.

«Впусти».

Нет моченьки противиться! Белые глаза в самую душу проникли и выхолодили изнутри. А иней змеился по полу, оплетал девке ноги.

«Впусти, красавица. Спокойно станет! Хорошо!»

Длинные пальцы тени скребли по стеклу: самая малость осталась, чтобы пробраться в избу, последняя преграда тонка и крóпка[21], так отчего же никак не ломается?

– Кто ты?

Белые глаза округлились.

«Не спрашивай. Покорись!»

Стуже хотелось покориться, ох как хотелось! Бархатная тень обещала покой и тишину. Не станет страха, Мороза проклятого не станет и ледяной клетки, в которую угодила девица. Тогда отчего же заходится сердечко, зачем гонит по жилам горячую кровь?

– Кто ты? – повторила Стужа.

Тень походила на нее, как сестрица. Тонкая, гибкая, хрупкая. Приглядись – разберешь даже волосы, сплетенные тугою косой. Кабы только не глаза эти…

«Молчи и покорись! Ну!»

Стужа отшатнулась от окошка, с усилием разрывая путы плесневелого инея.

«Стой!»

– Убирайся прочь! Уходи!

Она обернулась на печь. Внутри дотлевали синие угольки, не дающие живого тепла. Что же делать? Где спрятаться от стылости, проникающей под кожу?

«Стой, девка!»

Тень выпростала вперед руку, когти оставили борозды на окошке. Стужа вскрикнула и сделала то единственное, что было в ее силах, – бросилась к спящему хозяину. Страшен Мороз! Так страшен, что не только чернавкина дочь его боялась, но и черная тень. Девка бездумно шмыгнула под одеяло, прильнула к Морозову боку и замерла мышкой.

А бок-то у него вовсе и не холоден! Того больше, Мороз оказался горячее самого жаркого очага. Стужа едва не расплакалась: так мерзла она все последние дни, что хоть кричи! И тут – тепло. Нет, жар! А Мороз возьми да и обними девку! Поди пойми, что хуже: незваная ночная гостья или хозяин дома? Он обвил ее двумя руками, прижал к груди – и словно сняли тетиву с тугого лука. Плечи, вечно напряженные, расслабились, дыхание стало ровнее и глубже, белая борода почти сравнялась цветом с русыми волосами. Холод, бессильно скалясь, отступил, тень пропала. Тут бы девице тихонько вернуться на свою лавку, пока господин не проснулся. Да куда там! Любопытство мигом взяло верх, изможденное тело потянулось к теплу. А и хотела бы – не вырвалась. Мороз прижимал ее сильнее и морщился всякий раз, как Стужа решалась пошевелиться.

– Господине?

Мороз спал крепко, хоть и беспокойно. Под нежной девичьей ладонью тяжело и медленно бухало его сердце. Неужто страшный дух из леса, тот, кому поклонялись и приносили требы[22], был всего-навсего человеком? Колдуном, быть может, но никак не богом. Осмелев, Стужа прильнула к его груди ухом.

Тук… Тишина, долгая и тягучая. И снова: тук. Словно немыслимое усилие требовалось сердцу для каждого нового удара.

Без ведома и дозволения Стужи ладонь переползла выше, распутала свалявшуюся бороду. Отрезать бы… Но тогда девке точно несдобровать.

Она приподнялась на локте, а Мороз нахмурил потемневшие брови, отчего меж ними залегла глубокая морщина. Тут же захотелось разгладить ее, но сделать этого девица не успела: от случившегося дальше из бедовой головы улетучились все мысли. Мороз опустил руку ниже, прихватил девку за ногу и закинул себе на бедро. Стужа едва пискнула, не решаясь ни разбудить господина, ни противиться ему. А ладонь меж тем забралась под рубаху, погладила голую кожу. Горячая ладонь, сильная, мозолистая. От нее по телу разливались жар и нега, и всего меньше хотелось, чтобы наступало утро. Рубаха задралась до пояса, под кожей разлился кипяток.

Вот же попала девка из огня да в пóлымя! Но сгорать в этом пламени было сладко.

Могуч Мороз! Зима ему подвластна, бураны и вьюги покорны, как скот. Выступишь супротив такого – живым не останешься. А в объятиях покойно и тепло… Словно в сложенной изо льда избе, что греет лишь того, кто пересек сугробы, чтобы до нее