Стужа - Даха Тараторина

– Украл? – вырвалось у Стужи.

Мороз поглядел на нее странно и медленно кивнул:

– Да, украл. Как и наряд твой. Скажешь, плох?

От рукавичек веяло избяным теплом и знакомым запахом, а вышивка еще помнила сестрину руку. Стужа покачала головой:

– Спасибо… господине.

Он довольно хмыкнул и хлебнул щей.

– Надевай, что ли.

В доме царил вечный холод. Может, в тулупчике оно и правда сподручней? Стужа подчинилась. Мало походил этот наряд на диковинное платье из колдовской ткани. Был он тяжел, пах шерстью и дымом, малость тянул в рукавах. Зато грел, как материны объятия, кабы Стужа их помнила!

Меховая опушка пощекотала нос, девица чихнула, улыбнулась тепло и радостно и кинулась к Морозу. С разбегу плюхнулась пред ним на пол и обняла колени.

– Спасибо. Спасибо!

Тот неловко кашлянул:

– Выдумала тоже… Будет, вставай.

И, сжав ее локти, приподнял девку. Стужа пискнула: вчера пальцы господина наградили ее болючими синяками. Мороз посмурнел, усадил девицу подле себя, засучил рукав тулупчика – чуть выше запястья темнел след пятерни. А после взял и… поднес девичью руку к губам и коснулся так нежно и легко, что у Стужи в животе потеплело.

– Я виноват пред тобою, – сказал Мороз. – Прости дурака.

Ресницы у девицы дрогнули. Она пролепетала:

– Я виновата не меньше, господине…

– Не зови меня господином, – мягко попросил Мороз. – Не надо… больше.

– Как же прикажешь тебя звать?

Он коснулся губами ее запястья вдругорядь и на сей раз не прекращал поцелуя долго-долго, точно пил тепло кожи, как прежде живую кровь. Наконец с усилием отстранился и сказал:

– То сама решай. А теперь идем?

– Куда, гос… хозяин ласковый? – вовремя исправилась Стужа.

– Мои запреты ты уже нарушила: с чужаком заговорила и двор покинула, значит, можешь и остальной лес поглядеть. В чаще не только страхи живут, но и чудеса.

Стужа подскочила. Дневное светило спрятало свой лик, и на Сизый лес опустилась тьма. Но подле Мороза девица не страшилась ее. Колдун протянул руку, и Стужа доверчиво вложила в нее хрупкую ладонь.

* * *

Не много цветов в зимнем лесу. Черный да белый, белый да черный. А коли дневное светило кутается серыми тучами, так и вовсе тоска. Другое дело ночь! Безоблачная, лунная, щипающая за щеки и оседающая инеем на ресницах и белой косе, что выглядывала из-под убруса заячьим хвостиком. Звезд в небе – россыпь! Они скакали с места на место, и Стуже все казалось, что часть осыпалась наземь и сияет там. Но стоило наклониться и зачерпнуть их в пригоршни – звезды обращались самым обыкновенным снегом.

Мороз уверенно шагал впереди, не проваливаясь и не проверяя посохом глубину. Что ему, духу лесному, сугробы? Ровно тореная тропка, а то и наезженная колея. Стужа, хоть и догадалась попросить снегоступы, едва поспевала за ним и вся запыхалась. Грудь часто вздымалась под тулупом, и всего больше хотелось расстегнуть его да сполна вдохнуть колючий морозный воздух, но девка терпела. Эдак вдохнешь – и сляжешь с простудой на добрую седмицу, кто дела тогда делать будет? Девица утерла пот со лба, потуже затянула убрус на шее и прибавила ходу, а сама задумалась: вот уже почти месяц, как живет она в чаще, да ни разу не прихворнула. Случалось, в Смородине всю зиму то кашляет, то перхает. А тут даже после обряда, когда босой ее в лес послали, не поплохело. Чудеса, да и только!

Мороз в который раз остановился, ровно возле могучей ели.

– Поспеваешь, девица?

– Да, госп… Да! – силясь отдышаться, крикнула Стужа.

– Уморилась?

– Маленечко… Ты иди вперед, я догоню… Сейчас только… с силами соберусь…

Мороз самодовольно пригладил белую бороду:

– Это если ты по дороге так устала, что будет, как до места доберемся?

Стужа фыркнула. Легко Морозу рассуждать: его волшебные сапоги держат! А раз подглядела она, как колдун выскочил во двор без них: мигом провалился по колено! Девка украдкой высморкалась и сгоряча крикнула:

– А ты бы обувкой со мной поменялся, а потом пенял! Я-то ворожбе не обучена!

Мороз вскинул брови и грозно двинулся на девицу. Та ойкнула, попятилась, но запуталась в снегоступах и завалилась, забарахталась, подобно мухе в паутине. Мороз наклонился над нею, уперев руку в колено:

– Осмелела? Шутки шутить вздумала?

А девица, взмокшая, злая, униженная, возьми да и швырни ему в лицо ком снега. Мороз закаменел. Медленно утерся рукавом, отставил в сторонку посох… и ну закапывать Стужу!

– Что ты… тьфу! Тьфу! Хва… Прекрати!

Испуг сменился весельем, а после – негодованием. Девка молотила руками и ногами, но проклятые снегоступы мешали. Ощупью она поймала Мороза за шею, мол, завалю! А тот подхватил девицу под бедра и распрямился с нею вместе, да так легко, словно Стужа весила меньше перышка. Девка прижалась к широкой груди – не упасть бы! Уткнулась лицом в льдистую бороду и ощутила совсем рядом с губами жаркое дыхание.

– Вот же принесли мне жертву смородинцы, – хрипло проговорил Мороз, – наказание.

И пошел дальше, так и не спустив Стужу с рук. А она льнула к нему, боясь лишний раз шевельнуться, и думала, что не так уж и глупо было лечь в похоронные сани.

Луна украсила голые ветви осинок и тополей невесомым пологом света, проложила дорожку меж черными стволами да следила за резвящимися звездами, чтобы не скатились ненароком в овраги и не потухли. Пригревшись в объятиях Мороза, Стужа любовалась ими и сама не заметила, как взгляд с мыслями вместе перепрыгнул с таинственной чащи на колдуна. На его жилистую шею, выглядывавшую из-под распущенного ворота, на упрямый подбородок, скрытый опостылевшей порослью, на острые скулы. Его дыхание на холоде закручивалось облачками пара, словно нес Стужу самый обыкновенный человек. Сильный да ловкий, с прямой спиной и крепкими руками, но человек, а не зверь, дух или бог. И запах его тоже был самым обыкновенным: Мороз пах пóтом и хвоей, деревом и дымом… Хотя нет. Дымом пах не Мороз. Пах сам лес – дымом, мясом и киселем.

За запахом следом пришел звук: снежную тишину вспорол гудок[29], а после него Стужа различила больше: треск разгорающихся поленьев, крики и смех, гиканье гусачков и треск погремушек[30]. Девка вжалась в грудь Мороза, могла бы – на голову бы залезла! Немудрено: Смородина стояла особняком от других деревень, зимой редки были даже заезжие купцы, а в проклятый Сизый лес и подавно никто не совался.

– Напугалась?

Стужа ответила:

– Нет. – А сама еще крепче прильнула к колдуну. – Разве в чаще живет