Верну тебя, бывшая жена - Лена Голд

Делаю глубокий, очень медленный вдох, чувствуя, как холодный воздух наполняет легкие и гасит внутренний пожар.

— Нет, Арслан, — мой голос звучит на удивление тихо и четко. Он лишен дрожи, в нем абсолютно нет истерики. — Это не «какая-то ссора». И я веду себя как раз очень даже подобающе для человека, которого публично объявили неверной женой, а затем его же муж при всех подтвердил, что ее место легко займет кто-то другой.

Отчетливо вижу, как Арслан напрягается. Ему не нравится такой тон.

— Я не кричала до тех пор, пока меня не обвинили в измене и не стали намекать на сомнения в отцовстве твоей дочери, — продолжаю я, делая акцент на словах «твоей дочери». — Моя реакция была прямым следствием твоих действий. А именно — твоего молчаливого согласия с обвинением и твоей последующей фразы, которая перечеркнула все наши годы. Ты не встал на мою защиту. Ты встал напротив. Это не «перегиб». Это предательство базового договора в браке. И его, Арслан, уже не «обсудить».

— Ты серьезно? Регина, ты раздуваешь из мухи слона. Мама сказала глупость, я был уставший, сорвался. Ну извини, что ли! Что ты еще хочешь?

«Извини, что ли».

Это его «обсуждение как взрослых». Вершина его раскаяния. И этого более чем достаточно, чтобы последние сомнения во мне испарились.

— Я хочу, чтобы ты понял, что слова имеют последствия, — говорю я, уже поворачиваясь к лестнице. — Твои слова были для меня точкой невозврата. Я не хочу ничего от тебя. Информирую тебя о своем решении. Утром звоню юристу. Я перееду. Нахождение под одной крышей с людьми, которые считают меня способной на подлость и ставят под сомнение чистоту моих отношений с моим же ребенком, для меня неприемлемо.

— Регина, что ты несешь? Какой к черту развод? Какой переезд?

— Ты не знаешь значения этих слов? Спроси у своей матери. Она все прекрасно тебе объяснит. И да, как выразилась твоя мать — можешь оставить нас без средства на существование. Но не забудь, что у меня есть семья. И свое дело. С голоду точно не помрем. Я сделаю для дочери все. Она ни в чем нуждаться не будет. Никогда.

— Ты не можешь просто так взять и уйти. И не моя мать решает, что я буду делать, а что нет.

Арслан идет за мной.

— Могу, — отрезаю я. — Потому что я больше не твоя жена, помнишь? Ты сам это озвучил. Я всего лишь «временное и сомнительное лицо». А такие лица, Арслан, имеют обыкновение принимать меры для защиты своей репутации и безопасности. Спокойной ночи. Вернее, доброго утра.

— Завтра я уезжаю в командировку. Меня не будет несколько дней. Это важное дело, Регина. У меня и без этих разборок в доме кучу проблем. Ещё и с вами разбираться приходится. Может, ты просто поймешь меня и не станешь затягивать?

— Раньше думать ради было…

— Регина! — он ловит меня за руку чуть выше локтя. — Поговорим, когда я вернусь. Мне нужно срочно уезжать.

— Скатертью дорога, — вырвав руку из его хватки, поднимаюсь обратно.

Иду в комнату дочери, закрываю дверь и прислоняюсь к ней спиной. Сердце колотится где-то в горле.

У меня нет больше времени на обиду. Она есть, она огромна, как черная дыра внутри, но теперь она — часть ландшафта. Как хроническая болезнь, с которой нужно научиться жить и действовать, несмотря на боль.

Просыпаюсь ближе к семи. Тело одеревенело, шею сводит.

Сразу устремляю взгляд на Арину. Она спит, щека прижата к лапе плюшевого мишки. Мое сердце — смятое, израненное место в груди, на миг размягчается. Потом снова каменеет.

— Солнышко, вставай, — подхожу к кровати. — В садик пора.

Пока она копошится, протирая глазки, я действую на автопилоте. Выбираю ей платье, колготки. А потом, когда она встает, заплетаю косички.

Сама я натягиваю простые джинсы, свитер, удобные ботинки. Никакого макияжа. Только броская серьга-кольцо — мой собственный дизайн.

Спускаемся вниз, держась за руки. Дом по-прежнему неестественно тих. Ни звука из кабинета Арслана. Он, видимо, и вправду уехал. Слова о командировке были не ложью. Просто удобным для него поводом сбежать от последствий.

На кухне пахнет кофе. Усаживаю Арину на высокий стул, включаю мультики на планшете. Готовлю ей кашу, режу фрукты. Действия размеренные, ритуальные.

Сажусь напротив с чашкой черного кофе, наблюдая, как она кушает. Не любит, когда ее кормят.

— Все, зайка, одеваемся, — говорю я, вытирая ей руки салфеткой.

Как зловещая кукушка из часов, в дверном проеме кухни возникает Мадина Абрамовна.

Она не выглядит выспавшейся. Ее лицо, обычно безупречно собранное, сегодня серо и напряжено.

— Мой сын ушел из дома. Собрал вещи и ушел. Ни слова не сказал. Ты довольна?!

— Мадина Абрамовна, ваш сын уехал в запланированную командировку. Сообщил мне об этом сегодня ночью. Если он не счел нужным предупредить вас — это вопрос ваших с ним отношений.

— Врешь! Это ты его выжила! Своими истериками, угрозами! Ты не давала прохода! Из-за тебя он не ночевал дома! Из-за тебя он уезжает!

— Замолчите, — говорю я тихо, но так, что слова режут воздух. — Вы пугаете ребенка. Вы уже перешли все границы вчера. Сегодня вы переходите последнюю. Арслан — взрослый мужчина. Он принимает решения сам. И его решение — уехать и не разговаривать с вами — говорит само за себя. Ищите причину в себе, а не в мне.

Свекровь замирает, пораженная не фактом, а моим тоном. Она привыкла, что я сдерживаюсь, что я глотаю обиды. А сейчас я не глотаю. Я выплевываю их обратно.

— Ты… ты его жена! Ты должна была его удержать! Успокоить!

— Я была его женой, — поправляю я ее. — Пока вы оба вчера не решили, что я ею не являюсь и, более того, никогда ею по-настоящему и не была. Вы сами разорвали эти узы. Не я. Теперь я лишь мать его дочери. И в этом качестве я прошу вас: не устраивайте сцен в присутствии ребенка. Или я буду вынуждена принять меры. Господи… Вы такая странная… Вчера утверждали, что у него есть другая. Что я ему не пара. Сегодня вдруг вспомнили, что я его жена. Вам нужно лечение, Мадина Абрамовна.

— Ты грозишь мне? В моем же доме? — шипит она, но запал уже не тот. Это уже не наступление, а слабая контратака.

— В нашем с Арсланом доме, который, напомню,