Нино и ее реальность - Анна Аркадьевна Теплицкая

У меня в глазах защипало от страха, я открыла пересохший рот и жалобно произнесла:

– Что же делать, бэбия?? Я теперь навсегда останусь призраком?

– Не знаю, Нино. Каждая девочка сама в ответе за свою судьбу.

Глава 4

Мхолод дгес ту унда мовквде –  эс сашишиа, холо ту «одесме» –  машин араперия сашиши / Только сегодня умереть –  страшно, а если «когда-нибудь» –  то ничего

Свеча потухла, и темнота резко сомкнулась. Я нашла себя сидящей на корточках в темноте.

– Нино?! Ты тут?

Лестница протяжно застонала, на чердак поднялся Зурико, которого я не видела с тех пор, как ему исполнилось восемь. Тогда он выглядел устрашающе: еще не успели окончательно зажить ожоги, которые он получил, упав в раскаленный тонэ.

– Зура! –  я поднялась с колен, и мы обнялись так крепко, будто хотели убедиться, что мы оба настоящие.

Мой двоюродный брат отстранился, и свет снизу разрисовал его лицо резкими тенями. Теперь ему было больше сорока: тонкая кожа, тусклые волосы. Губы от постоянного курения уже слегка сморщились. Бледная карта ожогов нанесена на всю правую часть его лица и шеи, но глаза прежние: внимательные, темные, глубокие.

– Зачем ты здесь, наверху? –  спросил он. –  Пойдем вниз, чего-нибудь пожуем.

На первом этаже Зурико наспех накрыл на стол: суетился, ронял ложки, ставил стаканы мимо салфеток. Рассказывал он быстро, взволнованно, как человек, которому давно не давали говорить.

– Женился, развелся, двадцать лет в театре… ставлю пьесы… даже премьер приходил.

– Ираклий Кобахидзе, –  вставила я, довольная собой.

Зура глухо расхохотался:

– Ты уже здесь все знаешь, так? Сколько времени здесь?

– Пару недель. А где Тинико?

– Тинкуша… он это… во Франции, лет десять. Ой, она, –  сам себя поправил Зурико. –  Детей подняла, работу нашла. Только это, весь объем души растеряла, так можно сказать? Совсем не приезжает, забыла нас, даже Гоги забыла. Помнишь такого? Через дорогу? – Он сменил тему. –  У тебя планы на жизнь есть?

– Кто же знает, Зур, кто знает…

– Кто знает, никто не знает, –  протянул он. –  Ты замужем? Дети есть у тебя?

– Есть, двое.

– Они тут, как?

Я не ответила, и Зурико расстроенно покачал головой. Меня кормили салатом из помидоров и пхали из шпината и свекольной ботвы –  я огорченно поцокала языком.

Стукнула входная дверь, и в гостиной появился взлохмаченный подросток в больших кедах и мятой футболке.

– Это Гиорги, сын мой.

– Привет! Это я, –  указала на себя, –  звонила тебе, –  широко открывая рот, я приложила трубку из пальцев к уху.

Мальчик на мои кривляния смотрел равнодушно, пожал плечами, будто ему было все равно, кто я такая, и бросил на диван кожаную сумку, рассыпав содержимое. Какой бы демонической силой беспорядка ни обладал Зур, он сумел передать его по наследству.

– Не обижайся: Гиорги не понимает по-русски, –  объяснил Зурико.

Я пожала плечами и стала пить мелкими глоточками минеральную воду. Она была слегка солоновата, зато перебила вкус пхали.

– Почему?

– Теперь так принято, да… Молодежь не учит русский язык специально.

Зура погремел на кухне и вынес лепешки мчади, пахнущие как теплая булочная взвесь. Кукурузная мука липла к зубам –  я разочарованно пожевала пресную котлетку. Гиорги все же посмотрел на меня с недоброжелательным любопытством.

– Значит, теперь вы живете здесь вдвоем?

«Почему вы так запустили дом?» –  хотела спросить я, но не решалась. Зурико сам был похож на деталь от старого шкафа: что-то щелкало в нем, когда он поворачивал голову.

– Почему здесь все в таком состоянии?

– Как говоришь ты такое? –  изумился он.

– Ты не делал ремонт?

– Делал же. Как не делал? Смотри сюда: стенка эта была зеленая, помнишь? Вспоминай, ну? Вот. А сейчас есть темно-коричневая!

– Зура, мебель та же самая, что и тридцать лет назад.

– Зачем менять, Нино? Еще вполне сгодится.

Он говорил чуть сбивчиво, будто подслушивал собственные мысли. Все в нем было отложено на пото́м: и ремонт, и взгляд, сама жизнь. Дом достался ему в наследство, но, по правде говоря, он принадлежит всем детям Лизы и Давида в равной степени. Омари, Джемал и Тина умерли, папа исключен из завещания за побег в Ленинград, а значит, права на дом у Изо, Лианы, Зурико, Тинико и у меня. Просто мы никогда об этом не говорили. По взгляду Зуры я поняла, что он думает о том же самом и боится, что теперь я захочу жить здесь с ними. Не переживай, Зура.

– А где все остальные? –  спросила я. –  Где наши тетки?

Зурико вздохнул и сказал:

– Идем.

Мы уже шли к выходу: я бросила прощальный взгляд на гостиную и заметила в глубине серванта красивую рамку с лентой, выбивавшуюся из общего стиля.

– Что это?

Прежде чем Зура успел ответить, я оказалась в противоположном конце комнаты и схватилась за рамку обеими руками.

Бумага была ровной, без единой складки. Лиза протирала стекло, как будто там было лицо ее сына. Государственный театральный институт имени Шота Руставели, Тамаз Кецховели, год окончания 1991. Специальность «История и теория театра». И полустершаяся печать.

– Папин диплом?

– А-а-а-а… да, Тамазико, –  неохотно сказал Зура. –  Стоит тут.

Я вытащила из воспоминаний редкие моменты общения с отцом в последние годы. Он никогда не спрашивал, счастлива ли я. Он спрашивал, хватает ли мне денег и еще: «Сколько подарить мальчикам на день рождения?» Иногда я пыталась осторожно расспросить его о детстве, но всякий раз он замыкался в себе. Мама говорила, что Тамази так и не смог простить родителей за то, что они фактически запретили ему их навещать: «Он для них больше не существует, понимаешь? Старший сын по обычаям должен оставаться рядом с матерью и отцом, заботиться о них, а Тамази сбежал в другой город… Что ж, зато они всегда рады внукам. В этом я никогда не могла их упрекнуть».

Здесь, в Ксани, он остался совсем другим. Папа изучал чужие судьбы и чужие роли. Я представила молодого Тамази таким, каким его видела мать в тот год, –  новоиспеченного выпускника престижного института. Долгие годы она хранила диплом как символ потенциала, который не реализовался. То, что он встретил мою мать и больше не вернулся в родной дом, –  Лизин провал.

Я перевернула рамку: надпись на грузинском.

– Зур, что тут написано?

Он подошел, протер глаза и выговорил:

– Моему будущему театральному критику. Я буду хранить все твои статьи в газетах. С любовью, мама.

Первый и последний раз о нас написали газеты, когда Тамази заработал много денег и попал в региональный список коррупционеров.

– Я это заберу, –  сказала