Нино и ее реальность - Анна Аркадьевна Теплицкая

Зура пожал плечами. Он отвел меня на кладбище. Там, в огороженном углу, два надгробия: Лиза и Давид, мои бабушка и дед. Я долго всматриваюсь в их полустертые гранитные лица, слышу голоса детства: «Нино, чвено квелазе сакварело гогона![11]», «Моди ак! Чамис дроа![12]» И запах медовых лепешек, и смех близких, и праздники, когда всей семье тесно и счастливо в одном доме.

Этого уже нет и никогда не будет. Я легла на каменную плиту, вода вокруг которой нагрелась солнцем. Лиза Кецховели –  1928–1998. Я помню, что бабушка ложилась рано и вставала в пять утра.

– Старая ведьма, –  проговорила я вслух.

Когда мы снова увидимся, я задам ей вопрос: «Как ты додумалась рассказывать маленьким детям такие страшные сказки? Ты знаешь, почему я застряла? Как же я, девочка без имени, умудрилась ни капли не повзрослеть?» А она ответит: «Это же просто сказка, Нино! Ты сама сделала ее страшной». Бабка Лиза не любила меня из-за предательства Тамази. Может, она прокляла его и весь наш род в бессильном желании вернуть сына назад?

Значит, я оставила свое имя здесь. То есть семья Кецховели совершила ошибку, уехав из Грузии? Но что я могла сделать? Ведь мне было всего шесть лет. Испорченные воспоминания, отразившие мое детство в новом свете, расстроили меня, и я стала думать о том, как круто изменилась моя жизнь. Смешно сказать, лежу где-то в грузинской глуши на кладбище и говорю с мертвыми, а ведь я даже не пьяна. Почему, кстати? Надо напиться в хлам и пойти искать дэвов, которые отобрали мое имя.

– Что смотришь, э?

Я обернулась: сзади неслышно подкрался причудливого вида старичок с лопатой –  могильщик, говорящий по-русски.

– Пришла проведать. Здесь мои родственники.

– Как фамилия есть?

– Кецховели.

Он мгновенно просиял, как будто все Кецховели – его лучшие друзья:

– А-а-а… хороший фамилий какой! Пойдем кое-что покажу! Хай, цавидет![13] Айда!

Я поднялась с колен и, не зная зачем, поплелась за ним. Он пришел на пустой участок с выжженной травой и топнул ногой:

– Вот место с перспективкой, ага. Бери, дешево дам! Будешь рядом лежать.

Я попятилась и убежала.

Глава 5

Арц исэ сашишиа, родесац пасухгауцэмели пикреби тавши триалебс. Араперия сашиши. Даэ, итриалон / Не так страшно, когда мысли без ответа крутятся в голове. Ничего страшного. Пускай покрутятся

После Ксани Тбилиси был подобен глотку свежего воздуха. Я поняла, что эти чудесные истории восстановления родовых поместий и жизнь в глуши к западу от Мцхеты уж точно не для меня. Не знаю, чего я ждала. Только идиотка могла поверить в то, что, пока я буду разбирать хлам Зурико, оглушительная боль от предательства Алексея Александровича превратится в ноющую, потом сменится тоской, легкой грустью и наконец сотрется, как след от бокала на мраморном столике в кафе на Орбелиани.

Все было наоборот: чем дольше я не думала о распаде семьи, тем сильнее ощущала ее молчаливое отсутствие. На одной из улиц мне встретился мальчик лет восьми, кудрявый, с огромными, как мир, глазами. Он заливисто смеялся и катил перед собой мяч, неловко, неумело, так что попал прямиком мне по ногам. Мальчонка охнул от испуга, пробормотал: «Бодиши, ар миндода»[14] – и был такой трогательный, что я захотела прижать его к груди, успокоить, сказать, что мне совсем не больно, и забрать его домой. Но я не имела на это права. В его раскаленном солнцем лице я усмотрела черты своих сыновей: и старшего, и младшего. Интересно, кем они станут, когда вырастут? Узнают ли они меня, если мы случайно встретимся на улице через двадцать лет, или пройдут мимо, не обернувшись? Я стояла неподвижно, как странная злая тетка, а потом ушла, так и не выдавив из себя ни слова. «Простите меня, –  зашептала я. –  Зачем вам такая мать, которая сама потерялась. Что я могу вам дать?»

В своем блокноте я написала слово дня «танджва» –  «страдание». Рука становится тверже, буквы уже не скачут и сплетаются в предложение: «Боль пальца сердце чувствует, боль сердца –  никто». «Надо вернуться», –  все чаще думала я. Питер манил, но и обещал наградить меня сполна вернувшейся болью. Я боялась снова почувствовать себя женщиной, которую бросил муж, женщиной, которая оказалась слишком слаба и отреклась от своих детей. Женщиной, которая оказалась неинтересной даже своему любовнику. Теперь я думала о Нике без прошлой страсти, и мне было бесконечно непонятно, отчего он так долго владел моим вниманием. Я даже злилась на него, как будто только он виноват, что закрыл своей огромной извращенной фигурой мою настоящую любовь.

В ту ночь мне опять снился «Лахта-центр», и я проснулась в холодном поту. Я вскочила, закурила сигарету и пошла думать на балкончик. Мне снился тот злополучный день, когда Воробьи поругались из-за моей юбки, именно тогда я посоветовала Фросе соблазнить нашего начальника. Я прищурилась, вспоминая детали разговора: «Может, он сдастся и поцелует тебя, ты шевельнешь бедром – и все, дальше дело техники». Фроська пролепетала что-то вроде: «Это очень смело, Нино». А я такая говорю: «Попробуй, а я поеду домой пораньше». Дальше я таскалась по «Лахте» без дела и, приблизившись к тачке, поняла, что забыла ключи от нее в кабинете. Потом я дома, делаю оборот на входной двери, сажусь на пуфик, аккуратно протираю серебристую кожу замшевой тряпочкой. На мне туфли из ЦУМа с открытым мысом, поэтому неудивительно, что я ухаживаю за ними лучше, чем за лицом. В моем сне Алексей Александрович поворачивается, перебрасывает кухонное полотенчико через плечо, за его спиной часы –  я отчетливо вижу, что стрелка показывает девять вечера. Несмотря на душную ночь, меня затрясло. Я должна была уйти с работы в районе четырех тридцати, ведь жена Воробья пришла сразу после кофе-брейка и нарушила деловой распорядок. Вот только что я делала с пяти до девяти вечера? Сколько я ни силилась вспомнить хоть что-то в этом временном промежутке, –  не получалось.

На пятую неделю проживания в стране картвелов я почувствовала, что она будет последней. Я перестала маскироваться, смирилась с отрыжкой русофобии, усугубленной временем, говорила медленно, с нарочитым русским акцентом. Иду по привычному маршруту, пешком по улице Леонидзе, толпа принимает меня в свои объятья, и среди густого многолюдья никто не догадывается, что я одинока. Вижу: мужик сидит на корточках и разговаривает по телефону на всю улицу – и неожиданно просыпается во мне питерская интеллигентность. «Зачем кричать?