Клуб рогатых жён - Анна Гром

праздничные дни, утверждаю план премирования, посещаю несколько ближайших сама, поздравляю управляющих и девочек-бариста с наступающим. Ёлка дома давно наряжена, праздничный обед скоро привезут из ресторана. В этом году самой удастся только традиционный «Оливье» настругать — кризисная волна, накатившаяся на общепит весь год не давала мне расслабиться. В конце концов, я же «деловой партнёр», а не женщина.

С Антоном мы больше не затрагивали тему празднования Нового Года у Ирины. Мы вообще за эти две недели никаких тем толком не затрагивали, потому что толком и не виделись. Десять минут супружеского долга под одеялом, и на боковую.

Антон становился каким-то вялым в последнее время: и он сам, и задействованный в этом процессе орган. Я списывала это на усталость — в банке сейчас период аудита и отчётов, пока он, слезая с меня, не брякает сквозь надвигающийся сон «Как же всё приелось».

— В смысле приелось?! — я толкаю его кулаком в спину, но Антон только отмахивается, отвечая притворно-елейно.

— Ой, спи, Лерунь, всё.

Вот и вся глубина нашей семейной коммуникации.

Вечером тридцать первого я возвращаюсь домой и натыкаюсь на пакеты из ресторана прямо у порога. Антон даже не потрудился отнести их на кухню. Сам он в это время величественно спускается по лестнице со второго этажа. Смокинг, идеально завязанная бабочка — настоящий кадр из голливудской мелодрамы. Его свежевыбритое лицо сияет не хуже кожаных итальянских ботинок, начищенных до зеркального блеска, которые он купил два года назад в Милане за исключительно бешеную для нас в те времена сумму и берег для исключительных случаев.

— О! Ты наконец-то вернулась. Собирайся скорее, нас уже ждут, — произносит он с тем особым одухотворением, которое появляется у него только перед встречами с «нужными» людьми.

— Не поняла… — я застываю в прихожей, не снимая короткого стёганого «пухана» за десять тысяч, купленного на распродаже в «Заре», в котором я уже третью зиму бегала в мыле по делам. — Я, вообще-то, никуда не собиралась.

— Нас ждут у Ирины, Лер. Ну что ты в самом деле! Там все наши нужные соседи, ещё будут их влиятельные друзья, обрастём отличными и полезными связями. Только будь лапочкой, Лерунь, не надо всем демонстрировать свою провинциальную нахрапистость…

Моя целеустремленность, которой он еще недавно так восхищался, вдруг легким движением языка превращается в «провинциальную нахрапистость». Прелестно!

— Я не пойду ни к какой Ирине, я тебе это четко дала понять!

— Ну, в таком случае, я пошел один, — холодно бросает он, поправляя манжеты.

— Антон… ты серьезно?

— Это как минимум невежливо, Лер. Мне и так за тебя вечно приходится краснеть. Скажу, что ты застряла в пробке или на работе, а потом про тебя и не вспомнит никто. Доброй ночи!

Дверь за ним захлопывается, оставив меня в тишине пустой прихожей наедине с остывающими пакетами из ресторана. Сквозь узкое окно у двери я наблюдаю, как он, поскальзываясь на обледеневших ступеньках и чертыхаясь, пытается сквозь снег и ледяной ветер добраться до своего лучшего в конюшне жеребца — чёрного, длинного, неповоротливого Мерседеса GLS-класса. Он заводит мотор, чтобы с пафосом проехать несчастные сто метров до дома соседей. Фары разрезают предновогоднюю тьму, и вскоре красный свет габаритных огней растворяется в метели.

И такая злоба меня взяла! Я срываю сапог и бросаю его в стену со всей дури. Каблук глухо бьется о дорогую венецианскую штукатурку, оставляя едва заметный след. Следом летит пуховик — скомканный, жалкий, он падает в угол, как подстреленная птица. Я в этом доме скоро каждый сантиметр возненавижу, будто это дом — этот злосчастный переезд — перечеркнул мою жизнь на до и после. Вспорол острым ножом все гниющие нарывы, которые до сих пор мне удавалось маскировать с помощью тонального крема и пудры.

Я прохожу на кухню, где стерильная чистота гранитных столешниц кажется издевкой. Из пакетов доносится запах чего-то изысканного — трюфельное масло, запеченная утка, какие-то сложные соусы. Еда для людей, которые не знают голода, но вечно жаждут статуса. Я достаю из холодильника банку горошка и пачку майонеза. Руки дрожат. Тот самый Оливье, который должен был стать мостиком в нормальную, понятную жизнь, теперь кажется нелепостью.

Я ведь тоже хотела жить хорошо. Жить достойно. Я хотела выбраться из нищеты, покупать качественные продукты, не глядя на ценники, купить себе нормальную куртку за десять тысяч, а не целлофановый пакет с мышиным мехом и синтепоном за полторы. Я поддерживала стремление Антона жить в этом посёлке. Но чтобы что? Чтобы однажды обнаружить себя сидящей на золотом унитазе или над тарелкой с жареными яйцами зубра в соусе конфи?

Где же тут стоп-кран? И есть ли он у Антона?

Мне это точно не нужно. Я не готова принимать, что мой муж по горло увязает в этом болоте.

Поднимаюсь в гардеробную, достаю из чехла чёрный костюм с брюками палаццо и пиджаком, под пиджак надеваю бюстье. Взбиваю волосы пальцами в длинные медовые волны, росчерком красной помады и двумя пшиками оригинальных «Кензо» придаю себе праздничности. Встаю на высокие каблуки, чувствуя, как мгновенно меняется осанка и взгляд, накидываю свой «рабочий» пуховик – искать, куда я засунула свою единственную шубу мне не хочется.

Выхожу на скользкую обледенелую дорожку. Дом Ирины сияет впереди, словно перегруженная декорация к дорогому фильму. Он обмотан километрами гирлянды-росы, которая мигает так часто, что рябит в глазах. Оттуда доносится приглушённые звуки музыки и, кажется, живого пения — звуки жизни, в которую Антон с таким рвением бросился.

Я иду туда надежде, что я всё-таки сумею достучаться до человека, который меня когда-то любил.

Глава 5

С шубой я явно погорячилась — стоило потратить лишние десять минут, чтобы выудить её из недр гардеробной. Впрочем, с костюмом я промахнулась не меньше, как и с укладкой, и с оттенком помады. Здесь одним штрихом по губам было не обойтись — требовался как минимум пухлый кейс косметики и личный визажист в придачу.

Особенно на фоне того «тяжёлого люкса», в котором дефилируют гости Ирины. Идеальные локоны к волоску, суперпрофессиональный контуринг, лица, доведенные до глянцевого блеска. Это была не уютная домашняя посиделка, а настоящая палата мер и весов, где каждого входящего беспристрастно сканировал невидимый индикатор ценников. Прошёл проверку — добро пожаловать в круг избранных, не прошёл — ты пустое место, и звать тебя никак.

На пороге Ирининого дома даже официантики осматривают меня презрительно и двигаются дальше,