Развод. Отринутая истинная генерала-дракона - Мила Зайн

Одна из старых фрейлин, служившая еще моей матери. Ее лицо покрыто сетью морщин, а в выцветших глазах плещется верность, которую не купить ни золотом, ни титулами.

Только она знает о моем отчаянии. Знает о моих планах на случай самого худшего.

О далеком северном поместье, последнем, что осталось от моих родителей после того, как их земли поглотила корона. Там, в глуши, я могла бы затеряться, начать все сначала. Мне не хватает лишь способа выбраться из этой крепости.

Старая фрейлина ничего не говорит, лишь вкладывает мне в ладонь крошечный, туго свернутый свиток пергамента. В нем оказывается карта тайных ходов и несколько слов, нацарапанных дрожащей рукой: «У тебя пять минут, пока охранники меняют караул перед твоей дверью твоей комнаты. Выход у старой оранжереи. Дальше к таверне „Пьяный грифон“ на Торговой площади. Там будет ждать извозчик по имени Йорн. Он отвезет тебя на север. Твои вещи уже в повозке. Боги в помощь, дитя».

Последняя искра верности в этом змеином гнезде.

Надежда, которую я считала убитой, вдруг вспыхивает обжигающим пламенем. Как и записка в моих руках. Вспыхивает, оставляя лишь пепел.

Ночь.

Тайные ходы пахнут сыростью, веками и забвением. Я двигаюсь наощупь, прижимаясь к холодным, влажным стенам. Каждый шаг отдается гулким стуком сердца в ушах, каждый шорох заставляет замирать, превращаясь в слух. Дыхание рваное, прерывистое, почти болезненное.

Я почти у цели. Вот он, последний поворот, за которым должен быть спасительный мрак сада. Я выглядываю из-за угла… и упираюсь взглядом в стену из стали и кожи. Стража?

Мое сердце ухает в пустоту где-то под ребрами.

Ловушка?

Из полумрака коридора, словно сотканный из него, выходит Лорд Фабиан. Его острые, умные голубые глаза, в которых не прочесть ничего, изучают меня без тени удивления.

— У стен есть уши, дитя, — тихо произносит он, и его голос не выдает ни сочувствия, ни осуждения. — Особенно у тех, кто умеет слушать. Бежать, значит признать вину. Иногда нужно сгореть дотла, чтобы доказать, что ты — феникс.

Он смотрит на меня еще мгновение, его взгляд кажется древним, как сами эти камни, а затем так же бесшумно растворяется в темноте, из которой появился.

Его слова эхом звенят в голове. То ли приговор, то ли пророчество.

Я остаюсь одна, парализованная, раздавленная. Мой побег выглядит жалким фарсом. Это было бы слишком просто. Слишком очевидно.

Я разворачиваюсь, чтобы бежать обратно, в любую другую сторону, но путь мне преграждает фигура, от которой кровь стынет в жилах.

Рагнар.

Он не просто зол. Весь его облик воплощает первобытную ярость. Золотые глаза полыхают, зрачки сузились в вертикальные драконьи щели.

— Думала, я позволю тебе опозорить меня еще больше? — его голос, словно скрежет металла о камень.

Он делает шаг, и я инстинктивно отступаю, пока спина не впечатывается в холодную, неровную стену. Мир перед глазами взрывается искрами. Он не касается меня, но его ярость ощущается почти физически, лишая воздуха.

— Ты пойдешь на ритуал, — цедит он, нависая надо мной.

Глава 7

Близость Рагнара — это яд. Обжигает даже сквозь ледяную корку ненависти, которой я успела покрыться. Запах его кожи, его ярости, бьет по нервам, пробуждая то, что должно было умереть еще в зале Совета.

— Я ненавижу тебя, — выдыхаю я, и это звучит одновременно как молитва и проклятие.

Мое тело помнит его. Предательская, жалкая память плоти, которая отзывается на жар драконьей сущности.

— Твоя ненависть — пыль, — голос генерала слишком напряжен, слишком резок.

Он не дает мне опомниться. Рука, твердая как сталь, обвивает мою талию, отрывая от спасительной прохлады камня. Он тащит меня обратно по темным, сырым коридорам. Не как жену, даже не как пленницу. Как вещь.

Каждый шаг для меня унижение. Я упираюсь, но мои усилия не более чем трепыхание пойманной птицы. Он неизмеримо сильнее.

Мы возвращаемся в его покои. В ту самую спальню, где когда-то рождалась наша любовь, а теперь должна умереть моя гордость.

Воздух здесь пахнет им, ароматом, который раньше обещал безопасность и страсть, а теперь душит, как петля.

Кровать, наше ложе, где его тело научило мое языку огня, где я засыпала в его объятиях, уверенная в завтрашнем дне… теперь она кажется мне эшафотом, сценой для моего последнего унижения.

Он швыряет меня на нее, и я отскакиваю от мягких перин, как от раскаленных углей.

— Думала, я не узнаю? — рычит Рагнар, нависая надо мной. — Думала, твоя сентиментальная старая фрейлина и ее жалкая записка смогут обвести меня вокруг пальца? О твоем извозчике Йорне у «Пьяного грифона» мне доложили еще час назад.

Его слова выбивают воздух из легких. Он знает. Знает обо всем.

— Не трогай их, — шепчу я. — Это была моя идея.

— Конечно, твоя, — кривит он рот в усмешке, лишенной тепла. — Но они заплатят за свою глупость.

Мое сердце сжимается от ледяного ужаса за судьбу тех, кто пытался мне помочь.

Рагнар продолжает давить:

— И куда ты собиралась бежать, Айлин? В то северное поместье, последний жалкий осколок, что остался от твоего рода? Земли твоих родителей давно поглощены короной. Они принадлежат Империи. Мне! Тебе некуда идти. У тебя ничего нет!

— Ты смеешь говорить о моем роде? — взрываюсь я, и мой голос звенит от ярости. — Ты, слуга трона, который сожрал мое наследие и оставил меня ни с чем? Ты такой же стервятник, Рагнар, клюющий кости павших!

У Рагнара вырывается струйка пара из носа.

— Ты… ты заплатишь за свою гордыню.

Он достает из-за пояса что-то, что тускло блестит в свете свечей. Искусное плетение из темного металла, похожее на изящное украшение. Но я знаю, что это.

Ошейник «Отринутой». Клеймо.

Снять его может только тот, кто надел.

— Нет… — я отползаю к изножью кровати, но бежать некуда.

Он подходит, и его пальцы касаются моей шеи. Холодные, как у мертвеца. Я вздрагиваю всем телом, и он на мгновение замирает, его взгляд прикован к пульсирующей жилке у меня на горле.

Кажется, его лицо на миг искажается борьбой, которую я не в силах понять, но это наваждение длится лишь секунду.

Одним резким, безжалостным движением он защелкивает артефакт. Металл холодит кожу, ощущается чужеродным, омерзительным. Это клеймо, видимое всем. Знак того, что я больше не принадлежу ему, но все еще являюсь его