Развод с прошлым - Марина Безрукова

К семи всё было готово. Кекс нежился под полотенчиком. Большой пузатый чайник стоял наготове. Рядом на выбор три упаковки из «Кантаты» — заварные чаи с разными вкусами. Большинством голосов решим, какой сегодня пить.

Звонок в дверь разлился трелью. Я еще раз оглядела прибранную кухню, натянула улыбку и пошла встречать гостей.

Вот они, мои три грации. Абсолютно разные, но все любимые.

— Анечка! — Лиля крепко обняла меня, прижав к своей мощной груди.

Покачала из стороны в сторону, отпустила и, подхватив сумку-холодильник, двинула в сторону кухни. Крикнула на ходу свое излюбленное:

— Я сейчас…

— А этот не припрется? — подозрительно поинтересовалась Ирина, разматывая шарф.

— Не думаю, Ириш…

— Пусть только пожалует! — пригрозила Дуся. — Яйца оторву и с лестницы спущу.

Я невесело рассмеялась. Дуся может!

Дусю я знаю восемь лет. И познакомились мы вовсе не в магазине, а когда у меня прорвало трубу. Ваня был в командировке, а я, увидев хлынувшую на кухне воду, только бестолково металась и пыталась вытереть потоп. Дуся как раз что-то проверяла в подвале, когда услышала вопли моей соседки снизу. Примчалась, нашла, где перекрыть воду, вызвала какого-то Петровича. Еще и соседку смогла успокоить — грубовато, правда, но та сразу замолчала и перестала мне угрожать.

— Не трясись, — сказала она мне, помогая подтирать лужи. — Купишь эмульсионку и кисточку, отдашь этой мегере, — она показала глазами в пол, намекая на соседку, — ну и сверху пять тысяч. У нее там ремонта сто лет не было. Отстанет.

В благодарность я уговорила свою спасительницу выпить чая.

— Муж-то у тебя есть? — поинтересовалась Дуся, сооружая себе бутерброд с сыром и колбасой.

— Есть, — улыбнулась я.

Простота и непосредственность Дуси мне импонировали. А имя-то какое! Евдокия!

— Ну тогда его и отправишь. Нинка ему слова не скажет.

И ведь, правда! Всё вышло, как предсказала Дуся. А у меня появилась чудесная подруга. А потом и еще две.

Глава 5

Анна

Из кухни потянуло умопомрачительным ароматом. Рот немедленно наполнился слюной. Всю эту неделю я перебивалась сухомяткой. Просто заставляла себя съесть бутерброд или выпить кружку чая. Ни вкуса, ни запаха не чувствовала, будто пережевывала пластмассу.

Сейчас на столе, словно по волшебству появилась керамическая миска с куриным бульоном и кусочками курицы, в нем плавали половинки вареных перепелиных яиц. Рядом в розетке лежала горстка белых сухариков, а в горшочке дожидалось своего часа что-то сдобренное тимьяном.

— Вот еще, французский сыр с грушей, — взмахнула в воздухе упаковкой Лиля.

Всё это она, как волшебница вынула из сумки, которую принесла с собой. Качнув круглыми серьгами, Лиля заправила за ухо выбившуюся жесткую светлую прядь, и усадила меня за стол.

— Ешь! — приказала она, сунув мне в руку ложку.

Пристроилась и сама с краю, готовая в любой момент вскочить и начать укутывать, опекать, кормить, слушать и баюкать в своих уютных объятиях. Ее грудь четвертого размера могла впитать тонну чужих слез, а взамен подарить тепло и облегчение.

Лилю я знаю пять лет. С того момента, как я брела на кладбище к маме. Она сгорела за месяц. Только поставили диагноз и попробовали расписать схему лечения, а оно уже и не понадобилось.

На девятый день я поехала на могилку и по пути зашла в первый попавшийся цветочный магазинчик. Внутри оказалась улыбчивая голубоглазая женщина. Невысокая, аппетитная, в оранжевой кофте и с оранжевыми герберами в руках. Она внимательно и дружелюбно посмотрела мне в лицо, потом вздохнула, отложила герберы и, убрав со стула оберточную бумагу, сказала:

— Садитесь. Посидите, я сейчас, — и исчезла за синей занавеской, отделяющий какой-то закуток.

Я не стала возражать и возмущаться. Сил не было. Все вокруг устали от моих слез и страданий. Даже Ваня. «Аня, у всех матери умирают… Что теперь?» И слова эти ударили больно, как хлыст, содрали кожу, достав до самого сердца.

— Ну вот, моя хорошая, — появилась снова цветочница, аккуратно держа в руках чашечки с чаем. — С мелиссой и медом. У вас нет аллергии? Ну и славно. Пейте, пейте…

Я закрыла глаза, сдерживая слезы, а женщина неожиданно погладила меня по руке. И я начала рассказывать. Про маму. Про свое горе. Про невозможность дышать. Про глыбу, которая меня придавила и не дает жизни. Она молча слушала. Не перебивала, даже не кивала головой, просто слушала. А когда я затихла, допив уже остывший чай, сказала:

— Я сейчас…

Совершенно неожиданным образом в букете, составленном хозяйкой с таким подходящим цветочным именем Лилия, оказались мамины любимые пионы, васильки и веточки сирени. Я хлопала мокрыми глазами, благодарила и чувствовала: отпустило. Стало легче. Как будто в ветерке, коснувшемся моей щеки, я услышала мамин голос, просящий не плакать.

— Аня говорит, наша молодуха не совсем молодуха, — выпалила Дуся, беспокойно перемещаясь по кухне.

— Это плохо, — помолчав, отозвалась Ира. — Значит, не за деньги…

Я перестала хлебать суп и уставилась на Иру несчастными глазами. Как бы я ни злилась на Ваню, любое напоминание о Пампадурше вызывало тошноту и боль.

Ира из нас самая строгая. Ей сорок шесть и уже десять лет она в разводе. Познакомила нас Дуся. Мне нужна была страховка, а Ира как раз работает в крупной компании, которая страхует всё.

Немногословная, даже я бы сказала хмурая женщина, показалась мне поначалу неприятной. Но уже спустя несколько минут я поняла две вещи. Первая — перед нами профессионал, и второе — ее сухость это маска, за которой она спрятала свое истинное «я».

С тех пор, как Ирина узнала о предательстве мужа, она зареклась верить мужчинам. Ее красавец супруг, владелец небольшого ресторана, не просто ушел к молоденькой официантке. Перед этим он набрал кредитов, заложил их общую квартиру, а деньги вывел на счета фирмы-однодневки. И исчез, оставив Иру с пятилетней дочерью Катей и долгами, сопоставимыми со стоимостью космического корабля.

Ирина выкарабкалась. Сама. Через унижения в судах, через работу по 20 часов в сутки, благо с Катей поначалу сидела ее мама, через пустые макароны, когда сосиска отдавалась дочери. Она не просто выплатила долги, но и добилась отмены части из них. Взамен этого нарастила броню цинизма, навсегда скрыв под ней романтичную и когда-то верящую в любовь женщину.

Вот и сейчас мои сопли-слезы ее не тронули.

— Что у тебя по имуществу, Ань? На кого счета? Какие есть сбережения?

Резала, как хирург, не беспокоясь, что там чувствует пациент.

— Квартира по долям? На кого