Порочная красавица - Джей Ти Джессинжер

пищевое отравление, но чувствует себя лучше, и она увидится со мной завтра утром у меня в квартире. Я задаюсь вопросом, зачем ей звонить снова, но решаю, что это может подождать, пока мы с Дарси не закончим. Я перевожу телефон в беззвучный режим.

Когда я поднимаю взгляд, Дарси скрещивает руки на груди и смотрит на меня с разочарованным хмурым видом, как будто она директор школы, а меня только что вызвали в ее кабинет за то, что я бросила петарду в туалет для девочек.

— Это был папочка твоего малыша?

О-о-о. Я узнаю этот тон. Сейчас я получу словесную взбучку.

Когда я открываю рот, Дарси наклоняется вперед на своем стуле, тычет мне в лицо наманикюренным пальцем и говорит: — Нет.

— Что «нет»?

— Нет, ты не можешь просить меня об одолжении, когда… сколько лет я тебя знаю?

Понимая, к чему это приведет, я смущенно бормочу: — Восемь.

— Когда мы с тобой знакомы уже восемь долгих лет, все это время ты была моей лучшей подругой, ты решила сохранить в тайне тот факт, что у тебя есть ребенок.

Я опускаю взгляд, теребя ножку бокала для мартини. Я тихо говорю: — У меня был ребенок.

— Прошу прощения?

Я поднимаю взгляд на Дарси.

— У меня был ребенок. Прошедшее время. Я отдала ее на удочерение, когда она родилась.

Дарси моргает.

— Ты сказала, что собираешься навестить свою дочь.

— И я это сделала.

Через мгновение Дарси подсказывает: — Ты собираешься уточнить, или мне придется надрать твою задницу в платье от Armani?

Итак, поскольку она действительно моя лучшая подруга, кот уже вылез из мешка, я пью второй мартини, и мне нужна ее помощь, чтобы наложить проклятие на Паркера, я рассказываю ей всю историю, от начала до конца, ничего не упуская. Мне требуется еще две порции выпивки, чтобы справиться со всем этим.

В конце она смотрит на меня с открытым ртом, потеряв дар речи.

Наконец, с благоговением, тревогой и необычно мрачным голосом она говорит: — Срань господня, девочка. Не думаю, что когда-либо слышала что-либо настолько удручающее.

Я делаю большой глоток своего мартини.

— Итак … по сути, ты жила с восемнадцати лет как другой человек? Другое имя, выдуманная история, новое лицо? Никто не знает тебя настоящую?

Я пожимаю плечами.

— Боже мой. Ты как будто участвуешь в программе защиты свидетелей.

— Только с гораздо большим количеством денег.

Дарси усмехается.

— Черт. Я даже представить себе не могу, как тебе, должно быть, одиноко.

Это останавливает меня.

— Мне не одиноко.

Дарси долго и пристально смотрит на меня своими большими темными глазами, не мигая.

— Не привыкай к собственной лжи настолько, чтобы начать в нее верить.

Подходит официант и спрашивает, не хотим ли мы еще выпить. Мы обе отказываемся. Он уходит, и мы несколько минут сидим в тишине, прислушиваясь к смеху и разговорам вокруг. Ночную тишину пронзают сирены, доносящиеся с улицы далеко внизу, словно плач скорбящих. Снова и снова я отгоняю от себя слово, которое сверлит мой мозг.

Одинокая.

— Мне жаль твоего младшего брата, — говорит Дарси.

У меня перехватывает дыхание.

— Спасибо.

— Что это было — я имею ввиду его болезнь? От чего он умер?

— Мышечная дистрофия.

Поскольку Дарси видит, что такой поворот разговора меня сильно задевает, она меня жалеет.

— Хорошо. Послушай. Я собираюсь сказать только одну вещь, а потом мы забудем об этом.

Когда она тянется через стол и берет меня за руку, я испуганно смотрю на нее.

— Я здесь в любое время, когда понадоблюсь тебе. Чтобы поговорить, о чем угодно. Я прикрою твою спину. Ты знаешь, я никому ни слова не скажу об этом. Но теперь, когда я знаю, почему ты такая, какая ты есть, что сделало тебя такой замкнутой, я думаю, тебе следует серьезно пересмотреть свой план мести. Может быть, Паркер вернулся в твою жизнь не просто так, Ви. Может быть, если ты скажешь ему…

Я вырываю свою руку из ее руки.

— Если я скажу ему, он облапошит меня так же, как в первый раз, Дарси!

Она вздыхает, допивает остатки своего коктейля, а затем говорит: — Дорогая, если бы каждому мужчине приходилось платить штраф за все те глупости, которые он натворил в старших классах, ни у кого из них не осталось бы ни цента.

— Правда? Как ты оправдаешь ложь, которую он недавно рассказал мне о своей девушке, которая покончила с собой?

Дарси усмехается: — Ой, да ладно, я не думаю, что ты в том положении, чтобы злиться, когда кто-то врет! Бедняга, наверное, просто хотел потрахаться!

Я практически кричу: — Сказав, что его девушка покончила с собой?

Подруга резонно замечает: — Ты крепкий орешек. Может быть, он думал, что жалость — это способ урвать свой кусок пирога. — Она улыбается. — Очевидно, он был прав.

Я свирепо смотрю на нее.

— Не могу в это поверить. И, кстати, ты поставила Xengu оценку пять с плюсом даже после этих странных трюфелей, зная, что Паркер — мой заклятый враг? Какого черта?

Совершенно нехарактерным для нее движением Дарси скромно опускает ресницы и начинает хмыкать.

— Э, эм, ну, это был прекрасный ужин. И атмосфера была … потрясающей. — Она поднимает на меня взгляд, обнаруживает, что я хмуро смотрю на нее, и быстро снова переводит взгляд на стол. — Я имею в виду, что всё, кроме трюфелей, было на высшем уровне, Ви: обслуживание, шеф-повар, декор, еда, музыка, шеф-повар…

— О Боже мой!

Пораженная моим тоном — а также, вероятно, тем, как я хлопнул открытой ладонью по столу, — Дарси смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

— Что?

— Ты неравнодушна к сумасшедшему немецкому шеф-повару Паркера, не так ли?

Выражение лица у нее классическое — виноватый щенок погрыз мои новые туфли.

— Эм… нет?

Я задыхаюсь от возмущения.

— Не смей мне лгать! — кричу я.

Несколько секунд мы молча смотрим друг на друга. Затем одновременно разражаемся смехом.

Я смеюсь так долго и безудержно, что по моим щекам текут слезы. Дарси закрывает лицо руками, всё ее тело дрожит. Она падает на стеклянную стену, отделяющую нас от пятидесяти четырех этажей под нами. Все здание содрогается. Мы хохочем и фыркаем, пока наконец не выдыхаемся, хватаясь за бока и морщась от боли в лицах.

Наконец, вытирая глаза салфеткой, она говорит: — Это было бесценно.

— Почти так же бесценно, как вы с Каем в паре.

С непроницаемым лицом она говорит: — Он слишком нормальный для меня, не так ли? — и мы вдвоем