Порочная красавица - Джей Ти Джессинжер

Официант, явно обеспокоенный тем, что мы пьяны и ведем себя неподобающе, кладет на стол счет, который мы не просили, и убегает. Мы делим счет пополам и встаем, чтобы уйти.

— Эй, — говорит Дарси, — у меня есть потрясающая идея!

— Какая?

— Мы можем назначить двойное свидание!

— Скажи что-нибудь подобное еще раз, и я задушу тебя твоим собственным париком.

— О, да ладно! Это будет весело! Я могу посмотреть на всю бойню вблизи!

Когда мы выходим за дверь, я говорю: — Я так понимаю, это означает, что я не получу проклятие.

Дарси хихикает и берет меня под руку.

— Я думаю, ты прекрасно сможешь сделать это сама, мисс Штучка.

Это еще предстоит выяснить.

Я достаю свой телефон и отправляю про́клятому сообщение.

* * *

Меньше чем через десять минут Паркер подъезжает ко входу в отель Hyatt. Я нетерпеливо жду у стойки портье, пытаясь отбиться от приставаний пьяного бизнесмена в клетчатом пиджаке, который последовал за нами от бара. Он ясно дал понять, что Дарси была его первым выбором, но поскольку она уже ушла, я вполне приемлемая вторая кандидатура.

Излишне говорить, что я запрыгиваю в машину Паркера так, словно у меня под задницей разожгли огонь.

— Ты в порядке? — спрашивает он, оглядывая меня. Заметив взгляд Паркера, бизнесмен разворачивается и, пошатываясь, направляется обратно к вращающимся дверям отеля.

— Я в порядке. Он был безобиден.

Когда мы выезжаем в поток машин, я замечаю, что челюсть Паркера сжата почти так же сильно, как его руки на руле.

— С тобой все в порядке?

Он бросает взгляд в мою сторону.

— Конечно. А почему не должно быть?

В его тоне есть что-то такое, что звучит тревожным звоночком в моей голове.

Я живу с этим конкретным тревожным звоночком столько, сколько себя помню. Поначалу, когда я только переехала в Нью-Йорк и обрела известность после того, как моя книга стала бестселлером, все было еще хуже. В те дни я была уверена, что меня вот-вот раскроют, что в любую минуту какой-нибудь репортер опубликует статью о том, что всё, начиная с моего диплома Стэнфордского университета и заканчивая моим именем, — ложь. Но через несколько лет, когда никто не указывал на меня пальцем, когда никто не разоблачал меня, я начала понимать, что работы, проделанной Дуни для создания Виктории Прайс, было достаточно, чтобы защитить меня навсегда.

Но даже в самой прочной каменной стене есть трещины. Лучше нанести немного свежего раствора сейчас, чем рисковать, что все это потом осыплется.

Я кладу руку на плечо Паркера.

— В чем дело? Расскажи мне.

Он снова смотрит на меня, его косой взгляд пронизывает насквозь. Он опускает взгляд на мою руку, а затем смотрит прямо перед собой. Мышцы его руки под моими пальцами напрягаются.

— Извини. Я просто устал. Это был тяжелый вечер.

Я распознаю ложь, когда слышу ее. Мое сердце начинает бешено колотиться. Во рту пересыхает. В глубине моего желудка образуется бурлящий комок кислоты.

Что он выяснил?

Паркер ведет машину быстро и беспорядочно. Он едва не сбивает нескольких пешеходов, чуть не врезается в автобус, два раза проносится на желтый, в момент переключения светофора на красный. К тому времени, как мы подъезжаем к его дому, я так напряжена, что у меня болит поясница. Парковщик берет машину. Паркер молча ведет меня через вестибюль к лифту.

Как только двери за нами закрываются, он прижимает меня к своей груди и целует. Это грубо, пронизано отчаянием, и у меня перехватывает дыхание.

— Паркер…

Он рычит: — Не разговаривай, если не собираешься говорить правду.

О черт. О черт, черт, черт!

Он определенно что-то знает. Я думаю о пропущенном звонке Табби и чувствую первые приступы паники глубоко внутри.

Паника усиливается, когда я понимаю, что оставила свою сумочку в его машине. Черт! Я никак не могу прокрасться в ванную, чтобы быстро позвонить, пока ситуация не вышла из-под контроля. Я лечу совершенно вслепую.

Паркер снова целует меня. Я чувствую напряжение в его поцелуе. Даже когда мое тело согревается от ощущения его тепла и силы рядом со мной, мой мозг проносится со скоростью миллион миль в час. Если он узнает обо мне, он может погубить меня прежде, чем у меня появится шанс погубить его. Он мог бы выставить меня перед всем миром лгуньей, плодом моего собственного воображения, и я могла бы потерять всё это!

Но тогда бы он не целовал меня. Это не может быть наихудшим сценарием.

Паркер отстраняется. Его ресницы вздрагивают, и он пронзает меня своим понимающим взглядом.

— Итак. Что ты хочешь сказать? Какая правда у тебя есть для меня сегодня вечером, Виктория?

О Боже. Он ничего мне не рассказывает! Как я могу выяснить, что ему известно, прежде чем ответить?

И тут меня осеняет: лучший способ поймать змею — это силок.

И вот так просто, потому что лгать для меня так же естественно, как дышать, я говорю: — Любая правда, какую захочешь. Спрашивай меня о чём угодно, и я тебе скажу.

Это застает его врасплох. Паркер ожидал уклонения, а не приглашения. Но его не так-то легко поймать в ловушку. Он меняет со мной игру так быстро, что я столбенею.

— Хорошо. Скажи мне, что ты чувствуешь ко мне.

Я изумленно смотрю на него.

— Что я …чувствую к тебе?

Он кивает. Его глаза обжигают меня. Миллион эмоций проносится по моему телу. Миллион слов проносятся в моей голове. Вся моя готовая ложь превращается в дым.

— Что угодно, только не это, — шепчу я.

— Я знаю, что это последнее, чего бы тебе хотелось. Именно поэтому мне нужно, чтобы ты это сделала.

Когда я закрываю глаза, чтобы не видеть его, Паркер предупреждает: — Ты сказала, что можешь дать мне правду. Так сделай это.

Реальность такова, что мое тело так возбуждается от одного его присутствия. Реальность такова, что вся моя взрослая жизнь была сформирована этим человеком, тем, что он делал и чего не делал, всеми теми способами, которыми я не могу его отпустить.

В глазах Дарси действительно читалась жалость, когда я рассказывала ей свою историю.

«Я даже представить себе не могу, как тебе, должно быть, одиноко».

Не открывая глаз, я говорю: — С тобой мне хочется верить в сказку со счастливым концом.

Это исходит из самой глубины моей души, из самой темной ее части, из безмолвной пропасти, которую, как мне казалось, я похоронила давным-давно. Это грубое и тихое, и что самое ужасное?

Это правда.