Там, где пожирают темные сердца - Виктория Холлидей

— То есть это было один раз?

— Да. Всего один.

Я стараюсь не показать, как у меня расширяются глаза. Обычно я просыпаюсь с криком несколько раз за ночь. Неудивительно, что сейчас я чувствую себя отдохнувшей.

Сквозняк от приоткрытого где-то окна заставляет дверь спальни качнуться, и я сразу цепляюсь взглядом за нее.

— Что с дверью? — На боку глубокая вмятина, будто от удара плечом, а ручка держится на честном слове.

Он не смотрит в ту сторону, его голос звучит жестко:

— Ты заперла ее, хотя я просил этого не делать.

— Я спрашиваю, что с дверью?

— Я всадил пулю в замок. Ну, если быть точным, три.

Я поднимаю взгляд к его глазам и заставляю себя удерживать его. Это пугает, потому что чем дольше я смотрю в эти пропитанные «Бароло» глубины, тем сильнее в них тону.

Мои глаза прищуриваются.

— Ты много во что стреляешь, когда я рядом.

Он берет мой подбородок между большим и указательным пальцем, и желание прижаться к нему становится невыносимым.

— Я бы расстрелял куда больше, если бы не думал, что это заставит тебя бежать без оглядки.

Я провожу языком по губам, и он смотрит на это так, словно умирает от голода. Потом я нехотя отстраняюсь от его груди. Хотя с его колен я так и не сдвинулась, и прошло уже несколько минут. Наверное, пора показать хоть какое-то намерение слезть.

— По крайней мере, есть одно, за что можно быть благодарной, — пытаюсь перевести все в шутку.

Его голос звучит ровно:

— И что же это?

— Мы не переспали, — я бросаю ему робкую улыбку, надеясь, что она выглядит как облегчение. Это только делает его взгляд темнее.

— О, Кастеллано. Если бы мы переспали, ты бы это точно почувствовала.

Воздух вырывается из моей груди, и все тело становится непослушным и тяжелым, когда я пытаюсь сдвинуться с его бедер. Он сказал это с такой уверенностью, с таким обещанием, что у меня перехватывает дыхание.

— Это как? — мой голос звучит прерывисто.

Он ждет, пока я неловко перебираюсь на покрывало, а потом резко встает и приближает свое полуголое тело ко мне. Кончики его пальцев скользят по моей щеке, и этот легкий след огня бьет прямо в мой клитор.

На краю его слов играет усмешка.

— Потому что ты бы до сих пор чувствовала меня у себя в животе, маленькая.

Его пальцы опускаются вниз, и мой взгляд невольно следует за ними туда, где под его шортами выпирает очевидная, огромная, эрекция. А потом он разворачивается и уходит, оставляя меня без воздуха и с такой дикой, жгучей фрустрацией, что мне хочется разрыдаться.

Когда я выхожу из своей комнаты уже помытой, одетой и чуть менее разбитой, чем была в спальне, Кристиано сидит в идеальном костюме и ботинках, зачерпывает ложкой хлопья и одновременно пролистывает сообщения на телефоне.

Я застываю у кухонного острова, не зная, куда себя деть.

Он даже не поднимает взгляда, и от этого я начинаю сомневаться во всем, что слышала и чувствовала с самого утра.

— Сав будет здесь через час, — произносит он.

Мой желудок уходит куда-то вниз.

Он кивает на хлеб и коробки с хлопьями, расставленные на столешнице.

— Хочешь завтрак?

Я просто смотрю на него.

Завтрак?

Завтрак?

Он только что сообщил мне, что через час я выйду отсюда, чтобы навсегда поселиться с мужчиной, которому буду служить до конца жизни как жена Коза Ностры, в то время как я все глубже тону в чувствах к его брату, а он думает, что я могу захотеть завтрак?

Я сжимаю зубы и прохожу через всю квартиру, чтобы в последний раз взглянуть на вид из окна.

Минуты тянутся в тишине, и я не могу поверить, что он способен так спокойно все это принимать.

— Что ты будешь делать, когда я уйду? — спрашиваю я.

Он глотает ложку хлопьев.

— Соберу вещи.

Я чувствую, как кожа на лбу натягивается. Хочется заплакать.

— Значит, ты уезжаешь.

— Ты всегда знала, что я это сделаю.

— Это не значит, что мне от этого легче.

Он встает и поворачивается ко мне лицом, когда я отворачиваюсь от окна.

— Мне совсем не нравится, что ты выходишь замуж за моего брата, но у меня нет другого выхода, кроме как смириться с этим.

Я тяжело выдыхаю:

— Я…

Он поднимает руку.

— И не пытайся искать способ, как нам все это сохранить. За последние четыре недели я прокрутил в голове тысячу разных вариантов, и каждый раз все сводилось к двум вещам, которые не подлежат обсуждению.

— К двум? — шепчу я.

— Ты не можешь подвести своего отца, Кастеллано. Если ты попытаешься отказаться от этого брака, мой брат выдернет вилку из розетки всей сделки. Он использует силу своей армии, чтобы раздавить твою семью, и, в отличие от меня, он не станет сдерживать пули. Он годами смотрит на порт твоей семьи. Наш отец не хотел вырывать его у вас из-под ног, но теперь, когда его нет…

Кровь в жилах стынет, осознание цепляется за зловещий факт, что именно тот мужчина, о котором сейчас говорит Кристиано, вот-вот войдет сюда и увезет меня к себе домой.

— Звучит так, будто ты сам это не одобряешь, — обвиняюще произношу я. — Почему ты позволяешь ему провернуть все это?

Он проводит рукой по волосам, с силой сжимая пряди, а потом опускает руку вниз.

— И это подводит меня ко второй вещи, которая не обсуждается, — говорит он с тоном, отягощенным поражением. — Я не согласен с тем, как Сав ведет дела. Я не хочу того, чего хочет он. И уж точно я не одобряю его методов. Но…

Я делаю к нему два шага. Мне нужно услышать, почему Кристиано позволяет своему зверю-брату обращаться со мной и моей семьей как с пешками.

— …Я обязан ему своей жизнью.

Я сглатываю и отступаю на шаг назад.

— Что?

Он хрустит костяшками пальцев, и мой взгляд невольно падает на напряжение в его руках.

— Когда мы были детьми, я упал за борт дедушкиной лодки и запутался в канатах. Саверо разрезал их и вытащил меня. Я был без сознания, но в итоге очнулся. Если бы он опоздал хоть на пару секунд, я бы погиб.

Мысль о том, что в тот день Кристиано мог умереть, внезапно накрывает меня с головой, и я иду к дивану, почти