Там, где пожирают темные сердца - Виктория Холлидей

— Нет. — В моем резком тоне звучит такая категоричность, что все пять женщин одновременно оборачиваются ко мне. — Даже не обсуждается. У моей семьи есть водители в городе, я могу прислать одного в считанные минуты.

— О, ну… э-э… спасибо, — Аллегра неловко вытирает ладонью лоб.

Я выхожу на улицу и наслаждаюсь прохладой ночного воздуха. После душной жары ее присутствия это настоящее облегчение. Но ненадолго.

— Убедись, что машина будет на пятерых.

Я не реагирую и говорю в трубку:

— Это Кристиано. Да. Как можно скорее. La Trattoria. Обратно в Порт-Вашингтон. На четверых, пожалуйста.

Я заканчиваю разговор и нехотя опускаю взгляд на нее, почти радуясь тому, что взгляды не убивают.

— Я сказала пять.

— Я слышал. Я не глухой, Кастеллано.

Она резко вдыхает и выдыхает, держась из последних сил.

— Почему я не могу поехать домой с семьей?

— Я уже объяснял. Там тебе небезопасно, а Саверо хочет, чтобы я присмотрел за тобой, пока он не вернется. А это будет только завтра.

Она скрещивает руки на груди и издает тихий звук раздражения.

— Я тебя не понимаю.

— Возможно, это к лучшему, — отвечаю я спокойно.

Но она продолжает, будто не слышала моих слов:

— То ты покупаешь мне лучшие дизайнерские вещи в городе и водишь за руку, словно я сделана из фарфора, то смотришь на меня через стол так, будто я тебя оскорбила, и заявляешь, что не сможешь остаться после нашей свадьбы. У меня начинает складываться ощущение, что вчера, в твоей квартире, ты сказал мне неправду.

— Ах да? И что же ты думаешь?

— Что ты на самом деле тайно меня ненавидишь.

Я срываюсь на смех, но искренность в ее взгляде моментально заставляет меня замолчать.

— Другого объяснения нет, — настаивает она. — Ты ненавидишь, что я выхожу замуж за твоего брата, что он тратит на меня свои деньги. Что я стану хозяйкой дома вашей семьи. Только это и может быть причиной.

Она разводит руки в стороны, а я лишь смотрю на нее, ошеломленный. Наверное, мне стоит быть благодарным. Если она не стала копать глубже после вчерашнего признания, то я в безопасности от ярости Саверо. И она тоже.

Ее голос опускается до шепота. До ядовитого, но все же шепота.

— Если ты меня так ненавидишь, почему ты просто не уедешь из города прямо сейчас?

Мои глаза расширяются.

— Отвези меня в дом Ди Санто и оставь там. Я буду в безопасности, пока Саверо не вернется. А ты наконец избавишься от необходимости присматривать за мной. — Она разворачивается ко мне лицом и сверлит меня жестким взглядом. — Ты сможешь вернуться в Вегас, к своим драгоценным казино, своим кабаретным певичкам и танцовщицам, и жить долго и счастливо.

Я долго смотрю на нее. Потом мое терпение лопается.

Я хватаю ее за руку и утаскиваю в сторону, за угол здания, подальше от глаз ресторана.

— Ты что, ревнуешь? — шиплю я.

Она отшатывается, и это движение будто задевает какой-то нерв в моей груди.

— Да когда я вообще говорил о каких-то кабаретных певичках и танцовщицах? За кого ты меня принимаешь?

Она пожимает плечами, но продолжает сверлить меня взглядом.

Я выдыхаю, чувствуя, как раздуваются ноздри.

— Раз уж ты меня оскорбила, то как минимум могла бы выслушать мою защиту.

Ее челюсть напрягается, но она не сдается.

— Я спасал тебя от самой себя и от других столько раз, что их уже не сосчитать. Я заставлял тебя есть, я готовил для тебя и держал тебя в живых, несмотря на твое упертое желание сдохнуть с голоду. Я запирал тебя в своей квартире, когда тебе было небезопасно оставаться где-либо еще. Я едва не отстрелил человеку руки только потому, что он не выполнил мой приказ доставить тебя домой целой. Если все это признаки моей ненависти к тебе, то да пошли вы оба, Кастеллано, я ненавижу тебя всей своей, блядь, сущностью.

Ее губы приоткрываются, а грудь поднимается и опускается в ускоренном ритме.

Я вхожу в ее пространство, прижимаясь к ее телу и впитывая тепло ее груди сквозь собственную твердую грудную клетку.

— Ты думаешь, я ненавижу то, что мой брат тратит на тебя деньги? — в моем голосе прорывается низкое рычание. — Я ненавижу то, что он тратит слишком мало. Не существует на свете таких денег, которые сделали бы его достойным тебя.

Ее дыхание доносится до моих ушей, сводя меня с ума еще сильнее.

— Ты думаешь, я не могу вынести мысль о том, что ты станешь хозяйкой дома моей семьи? — я смеюсь тихо, низко, мрачно. — Да мне на это плевать. Меня бесит только то, что твоим господином будет он.

Я расставляю ноги шире и опускаю рот к изгибу ее шеи. Я чувствую вкус пота, поднимающегося на ее ключицах.

— Лишь одно из твоих обвинений попало в точку, Кастеллано. — Мои слова скользят по ее коже, губы задевают нежные волоски на ее затылке. — Я действительно ненавижу, что ты выходишь замуж за моего брата. Я ненавижу, что это именно он.

Я начинаю тяжело дышать ей в ухо от напряжения, сдерживая все это внутри, и мой голос срывается.

— Это должен быть я.

Я задерживаюсь на мгновение, позволяя этой фразе впитаться в ее кости, а потом резко отталкиваюсь от стены и скольжу взглядом к улице.

— Машина твоей тети приехала.

Я стараюсь не слушать этот чертовски сексуальный звук ее прерывистых вздохов и вывожу ее обратно, в вечерний свет.

Я позволяю ей идти первой, хотя «идти» слишком щедрое слово. Она едва переставляет ноги. Я не видел, чтобы она пила так уж много вина, но, может быть, она и правда настолько не переносит алкоголь, как сама призналась.

Я сказал слишком много, но она должна знать. Она обязана знать, что я на самом, блядь, краю и что это убивает меня.

Я не могу остановиться от падения, но она может остановиться от того, чтобы толкать меня дальше. И если раньше она этого не понимала… теперь понимает.

Глава 20

Трилби

Нижний Манхэттен был таким же маленьким, каким он был шумным. Когда движение стихало, до любой точки можно было добраться за считанные минуты. И от этого становилось только хуже, потому что меньше всего на свете я хотела оказаться в квартире Кристиано, наедине с ним, после всего, что он только что сказал.

Он хочет меня.

Его слова прозвучали слишком прямо, чтобы можно было не