Танец смерти - Наоми Лауд

киска сжимается вокруг меня, и кажется, будто я чувствую ее возбуждение вместе со своим. Как две части одного целого. Они бьются в одном грешном ритме.

— Я хочу услышать свое имя на твоих губах, когда ты кончишь, Мерси, — требую я, вновь и вновь толкаясь глубже в нее, и каждый скользящий внутрь ее киски толчок ощущается как самый первый раз. — Произнеси мое имя, когда тебя накроет наслаждение. Позволь мне завладеть тобой. Позволь мне быть причиной, по которой твое сердце бешено колотится в груди.

— Нет, — выплевывает она, и это слово противоречит желанию, звучащему в ее тоне.

Моя челюсть сжимается, ноздри раздуваются. Я шлепаю ее по заднице, и жжение в ладони почти так же удовлетворяет, как и резкий стон Мерси.

Чувствую, как нарастает ее оргазм, ее киска сжимает мой член. Я повторяю свое требование.

— Скажи, — рычу я.

Я уверен, что она снова откажет мне. Но ее лоб опускается на стекло, каждая мышца в ее теле сокращается в момент кульминации… и мое имя срывается с ее губ.

— Вольфганг.

Я схожу с ума.

Мои толчки становятся отчаянными, беспорядочными.

Её имя — единственное, что я хочу произносить.

Я повторяю его снова и снова, глядя на её блаженное отражение в оконном стекле. Сильно кончаю, и смерть моего эго разрывает меня на миллион маленьких кусочков, когда я изливаюсь глубоко внутри Мерси, наполняя её своей спермой — наполняя её собой.

40

—

МЕРСИ

Вес Вольфганга все еще давит на мою спину, ладони, влажные от пота, прилипли к стеклу. Я пытаюсь восстановить дыхание. Чувствую медленное скольжение, сладостную ломящую боль, с которой его член покидает мое тело. Его семя стекает по моему бедру, кожа все еще звенит осязаемым желанием.

Он бережно опускает мое платье. Что-то в нежности его пальцев заставляет сердце сжиматься от щемящей боли. Я задерживаюсь на этом чувстве — мой обычный инстинкт, требующий запрятать его в самые темные глубины, похоже, сегодня отсутствует.

— Жди здесь, — глухо бормочет Вольфганг.

Выпрямившись во весь рост, я поворачиваюсь, чтобы понаблюдать за ним. Каштановые волосы взъерошены, пряди падают на лоб, брюки всё ещё расстёгнуты, пока он направляется к длинному обеденному столу.

Таким он предстаёт передо мной сейчас — неприбранный, дикий. И в этом — его человечность. Его волчье лицо, наконец явленное из-под маски «Вэйнглори».

Сегодня я почувствовала, как моя собственная маска растворилась. И страх, что Вольфганг увидит меня такой, больше не терзает меня. Напротив, я чувствую себя живой. Настоящей.

Он берёт со стола белоснежную салфетку, окунает её в серебряный графин с ледяной водой и возвращается к окну с хитрой усмешкой, с надменной походкой.

Его стальной взгляд не отрывается от меня, пока он медленно опускается на колени прямо передо мной. В груди снова сжимается мучительная тяжесть. Его улыбка становится опьяняющей. Крепкие руки скользят вверх по моим бёдрам, задирая платье всё выше, до самых бёдер.

— Позволь смыть все следы моего присутствия, — говорит он с жаром тысячи солнц. В его тоне звучит беззаботность. Я ненавижу это. Ненавижу саму мысль о том, чтобы смыть его с себя. Пусть останется. Пусть впитается в меня, просочится в самые кости.

Но я молчу.

Я вздрагиваю от резкого вдоха, когда прохладная ткань касается моей пылающей кожи. Другая рука Вольфганга цепко сжимает мое бедро, большой палец впивается в нежную плоть.

Теперь его взгляд сосредоточен на медленных, кропотливых движениях — по моим бёдрам, вдоль чувствительной щели.

И вот тогда я это чувствую.

Между горячим дыханием его губ на моей коже и прикосновением, вторящим тому наслаждению, что я испытывала, когда он погружался в меня, рождается осознание: мы больше не губили наши судьбы — мы скрепляли их.

Смерть взывает ко мне. Манит.

Вольфганг, должно быть, чувствует перемену в моей энергии. Его движения замедляются, настороженный взгляд поднимается:

— Что такое?

Я поправляю платье и отступаю от окна. Вольфганг, стоя рядом, небрежно швыряет влажную салфетку на пол.

Смерть скользит сквозь мои ощущения, кожа покрывается мурашками.

— Мне нужно идти, — тихо говорю я.

Рука Вольфганга резко взмывает, едва эти слова слетают с моих губ. Пальцы сжимаются вокруг моего запястья, оставляя знакомые вмятины — в последнее время его рука всё чаще находит мою руку.

— Ты не уйдешь от меня, Мерси, — сурово произносит он; брови сдвигаются от беспокойства. — Особенно сейчас, когда угроза нашей жизни как никогда высока.

— Она зовёт меня, — отвечаю я.

Мой голос должен звучать твёрдо, как стальной прут, не поддающийся излому. Но вместо этого он слаб, словно горсть соломы.

Я чувствую себя разорванной надвое. Словно Вольфганг держит саму мою жизненную силу между пальцами. Если бы он захотел быть жестоким, то мог бы сжать ладонь в кулак и обратить меня в пыль.

Я смотрю в окно, избегая его вопрошающего взгляда. Дождь стекает по стеклу, размывая Правитию и ее мерцающие, сверкающие огни.

— Твой бог говорит с тобой?

Я возвращаю внимание к Вольфгангу, его рука все еще держит меня. Не отпускает.

— Да.

Отпустив мою руку, он приводит себя в порядок с праведной решимостью. Заправляет рубашку в брюки. Застегивает ремень. Разглаживает лацканы. Все это проделано с такой аристократической грацией, что я вдруг понимаю: Вольфганг всегда был рожден, чтобы править. Всегда был предназначен для такого величия и поклонения.

Я тоже всегда жаждала власти, но задаюсь вопросом, смогу ли когда-нибудь наслаждаться ею так, как Вольфганг.

С этим осознанием приходит меланхолия.

Когда он заканчивает, уложив волосы, протягивает мне руку.

— Идем?

Живот сжимается от неожиданности.

— Ты не можешь пойти со мной, — говорю я, и в моем тоне слышна та же ошеломленность.

Он отвечает пренебрежительным смехом:

— И с чего бы это?

— Потому что… — я запинаюсь, но спустя долгую паузу беру себя в руки. — Потому что это интимный акт. Я поклоняюсь в одиночестве. Так было всегда.

Его протянутая ладонь по-прежнему между нами. Он тянется ко мне, бережно берёт мою руку, подносит к своим губам. Они всё ещё припухли от нашего поцелуя и теплы на тонкой коже моей руки. Его взгляд искрится лёгкостью, в нём поблёскивает золото, когда улыбка становится шире.

— Что ж, моя погибель, наступает рассвет нового дня.

—

Дождь по-прежнему хлещет стеной.

Как всегда, я оставила Джеремайю в заведенном седане в нескольких улицах отсюда.

Я убиваю. Он собирает.

На этот раз меня потянуло к гавани.

Плечо Вольфганга прижато к моему под широким зонтом, пока мы жмемся в узком переулке, выжидая время. Вдалеке едва видны