Танец смерти - Наоми Лауд

Способ, которым мы собираем пожертвования, различается от одного бога к другому. У большинства из нас есть определенный день недели, отведенный для этого. Мой — воскресенье. Лишь двое отступают от этого обычая. Дани Александру собираются на вакханалии, длящиеся всю неделю.

А Мерси? Что ж. Зов смерти не привязан к чему-то столь приземленному, как календарь.

С закрытыми веками я слушаю, как последний из последователей Вэйнглори произносит панегирик у моего алтаря. И какой алтарь может быть лучше для служителя бога тщеславия, чем его собственное обнаженное, сияющее тело?

Комплименты, лесть, восхваления — сегодня я услышал все. Каждое произнесенное слово, выдохнутое в пар банного зала, оставило невидимый след на моей коже. Они висят в воздухе, смешиваясь с ароматом ванили от моих масел. Я собирал эти слова с ненасытным голодом, и это создало животворящий гул, позволивший почти забыть горести прошлых недель.

Почти.

Когда безымянный житель Правитии наконец завершает перечисление всех способов, которыми он меня обожает, я, не открывая глаз, отмахиваюсь, отпуская его. Облокотившись на край купели, раскинув руки по сторонам, я слушаю, как удаляющиеся шаги растворяются в невесомой тишине. Остается лишь тихая мелодия классической музыки.

Тепло воды, окружающей меня, успокаивает ломоту в теле, притупляя мысли. Я мог бы наблюдать за Сезоном поклонения в банном комплексе Поместья Правитии, но меланхоличные ароматы моей прежней жизни позвали меня обратно в Башню Вэйнглори, в тоске по последнему разу, когда я чувствовал себя… грандиозным. Довольный вздох прокатывается у меня в груди.

Звук каблуков пронзает тишину.

Поступь, которую я теперь знаю слишком хорошо.

Кожа покрывается мурашками от осознания еще до того, как я открываю глаза. По жилам пробегает непривычное ощущение, и я почти чувствую, как невидимая нить между нами ослабевает по мере ее приближения. Мерси стоит у противоположного конца банного зала, возле каменных ступеней, ведущих в воду. Теплый свет свечей на канделябрах освещает ее лицо, гладкое, как мрамор, лишенное каких-либо эмоций.

Напряженная тишина трещит в обширном пространстве между нами.

Я почти не видел ее с тех пор, как мы разговаривали с Оракул неделю назад. Отчасти это было связано с обстоятельствами — похороны Алины занимали мое время. Затем начался Сезон поклонения, но это были лишь жалкие попытки сбежать от эха заявления Оракул.

Хотелось избежать давления того, что было нам открыто в тот день. Теперь, когда в дело вступила судьба, она определенно вывела нас из лихорадочного состояния. С тех пор мы ходим вокруг друг друга на цыпочках.

Но это никоим образом не умерило мою неоспоримую тягу к Мерси.

Я просто подавлял ее. До сих пор.

Как сама смерть, она облачена во все черное. Меховое пальто и простое платье. Не знаю, ослабило ли принятие дани мои чувства, но у меня начинает течь слюна, как у одной из ее собак, уставившейся на кость.

Не отрывая от нее глаз, я обращаюсь к моему помощнику, стоящему по стойке смиренно позади меня.

— На сегодня достаточно, Бартоломью. Оставь нас.

Он бормочет дрожащее «Да, сэр» и семенит через весь зал, проходя мимо Мерси с почтительным кивком, прежде чем исчезнуть.

Скрестив руки, она обходит край купели и начинает двигаться в мою сторону. В покачивании ее бедер чувствуется неуверенная надменность, и я поднимаю взгляд вверх по мере ее приближения.

Наконец, она останавливается в сантиметре от моей вытянутой руки, которая почти касается носка ее туфли. Сердце сжимается от тоски, и мои пальцы по собственной воле тянутся к ее ноге.

После долгой паузы она нарушает тишину.

— В прошлый раз, когда я была здесь, я бросила тебе в лицо отрезанный палец.

Я сдерживаю улыбку.

— Помню, — медленно говорю я, проводя одной рукой по мокрым волосам. — На этот раз без безвкусной шляпы с бахромой? — язвлю я.

Она цокает языком в ответ на колкость, на ее алых губах мелькает тень улыбки, взгляд на мгновение уходит вверх, прежде чем вернуться к моему.

— В конце концов, теперь я — лицо Правитии.

— Одно из лиц, — не могу удержаться от ответного удара.

Ее улыбка меркнет, взгляд становится интенсивнее, изучающим. Интересно, думает ли она о том же, о чем и я.

Вы будете править вместе.

Напряжение грохочет между нами, как гром после молнии.

Я выпрямляюсь, поворачиваясь к Мерси лицом к лицу. Когда я снова начинаю говорить, мой голос звучит ниже, а слова наполнены такой сложностью, что даже я не до конца понимаю, что они означают.

— Ты проделала весь этот путь, чтобы принести мне дань, Кревкёр?

Она не реагирует, словно потерялась в лабиринте собственных мыслей. И, черт возьми, как же хорошо я знаком с этим чувством. Ее каменная маска сегодня кажется несокрушимой, ее лицо спокойно, в то время как во мне трещит уязвимость.

Наконец, она отводит взгляд и начинает делать один маленький шаг за другим. Она обходит край купели, пока не оказывается прямо позади меня. Медленно я запрокидываю голову назад, опираясь ею о камень под собой.

Она поднимает каблук и прижимает подошву к моему плечу и ключице. С моего ракурса я вижу, как ее ноги расставляются, обнажая стринги под платьем.

— Может, в этот раз мне утопить тебя, — ее слова тлеют, как красные угли, на моей горячей коже, и я стону, когда ее каблук впивается в мою плоть.

Не отрывая от нее глаз, я обхватываю ее лодыжку, проводя мокрой ладонью по ее икре, а затем по бедру.

— Принеси мне дань, Мерси, — жадно повторяю я.

Ее глаза трепещут. Маска трескается. И уязвимость, которую я жаждал увидеть отраженной в ее взгляде, появляется.

— Я… я не могу, — тихо отвечает она.

Я не разочарован, знал, что она не сделает этого, но все равно стремился спровоцировать ее. Чтобы почувствовать, как она дрогнет под моим прикосновением. Потому что для того, чтобы восхвалять кого-то с преданностью, нужна близость. А что есть истинная близость, если не обнаженная уязвимость?

Ее глаза горят, и я вдыхаю боль, стекающую с нее, как аромат.

— Тогда покажи мне всеми способами, о которых не можешь сказать, моя погибель.

Ее губы приоткрываются, брови хмурятся, словно она пытается разгадать что-то. Тишина считает наши вздохи за нас. Пока Мерси наконец не начинает двигаться.

Она отступает, вырываясь из-под моего прикосновения, и выбегает из зала; стук ее каблуков так же быстр, как и удары моего сердца.

39

—

ВОЛЬФГАНГ