Танец смерти - Наоми Лауд

освещено холодным искусственным светом. Бесчисленные ряды стеллажей, встроенных в неровные стены, хранят тысячи и тысячи маленьких пробирок с этикетками, уложенных, как сардины в консервной банке. Разные формы и размеры, принадлежащие разным векам, некоторые с пожелтевшими, наполовину отклеившимися этикетками, некоторые — вовсе без них. Мне не нужно присматриваться ближе, чтобы понять: все они содержат кровь.

Посередине комнаты стоит большой деревянный стол, а на нем те же атрибуты, что использовались при инаугурации: бархатная подушечка, церемониальный кинжал и две пустые пробирки. Мы подходим к нему, не обменявшись ни единым словом. Лениво размышляю, тот ли это самый кинжал, что был вчера, каким-то чудом извлеченный и спасенный из-под обломков.

Тишина меняется. Как зов смерти, она шепчет мне о нематериальном и незримом. Глаза Вольфганга поднимаются, его взгляд кипит всем тем, что мы отказывались произносить вслух, и я наблюдаю, как он медленно стягивает пальто со своих плеч.

Я повторяю его жест, мурашки бегут по рукам, когда ледяной воздух касается кожи. Мы оба бесцеремонно бросаем пальто к своим ногам, наши взгляды все еще напряженно сцеплены. Легкая усмешка, играющая на его губах, дразнит, пока он размеренными движениями закатывает левый рукав, обнажая вчерашний порез на запястье.

Клитор пульсирует, и я кусаю внутреннюю сторону щеки в отместку за реакцию моего тела на простой взгляд на Вольфганга. Четкий контур его челюсти. Идеальный изгиб губ. Стройные мускулы предплечья. Извилистые вены на тыльной стороне рук.

Вспоминаю о его обнаженном теле под струями горячей воды.

Я облизываю губы и отвожу взгляд, чувствуя, будто проваливаюсь в зыбучий песок.

Мое внимание переключается на его руку, тянущуюся вместо этого к кинжалу, и сердце пропускает удар в ответ на охватившее меня ожидание. Взяв кинжал за лезвие, Вольфганг протягивает его мне.

— После тебя, — медленно произносит Вольфганг, и в его тоне проскальзывает чувственная нотка. Тембр его голоса пронизывает мое тело холодными мурашками.

Я обхватываю пальцами рукоять, приближаясь к нему, в то время как моя другая рука пылает под прикосновением его запястья. Я не отрываю взгляд, проводя большим пальцем по поврежденной коже, в то время как его горло сглатывает с трудом.

Не могу точно сказать, что заставляет меня сделать это; возможно, мне нужна какая-то реакция от Вольфганга, а может быть, это связано со смутной болью, что теперь поселилась в глубине моего живота. Что бы это ни было, результат один: я вдавливаю острый ноготь в его плоть, грубо раскрывая порез заново.

Его рука взлетает к моей шее, и я внезапно чувствую прилив жизни. Почти улыбаюсь.

— Дерзкая маленькая негодница, — рычит он, и его надменная усмешка обнажает два золотых зуба. Его взгляд дикий.

— Прошу прощения, — говорю я с притворной невинностью, — тебе больно?

Его пальцы сжимают мое горло, и я снова поглощена пламенем желания.

— Если ты жаждешь борьбы, моя погибель, — его язык скользит по зубам. Это одновременно угрожающе и заманчиво. — Тогда я могу дать тебе борьбу.

Неуверенность в том, чего же я хочу на самом деле, топит меня в бочке смутных слов. Вместо этого я подношу клинок к его запястью. Он ругается, когда лезвие вновь рассекает его кожу, и я пользуюсь его минутной рассеянностью, чтобы высвободиться из его хватки. Отступив на несколько шагов, я изо всех сил пытаюсь глотнуть воздух, в котором нет его дурманящего, знакомого запаха.

Вольфганг замирает в долгом напряженном мгновении, его взгляд пылает невысказанным желанием, грудь вздымается от прерывистого дыхания, пока кровь медленно стекает по его руке и пальцам.

Он нападает на выдохе, бросаясь на меня с поднятыми руками. Моя реакция запоздалая, будто подсознание держало меня на поводке, прекрасно зная, что у меня и в мыслях нет бежать от Вольфганга.

Его окровавленная ладонь ложится на мой подбородок и щеку, когда он разворачивает меня, заставляя отступать к деревянному столу. Пульс бешено колотится, восторг обжигает грудь и щеки. Рефлексы наконец срабатывают, и я прижимаю лезвие кинжала к его горлу, но Вольфганг невозмутим. Даже я знаю, что моя угроза неискренна. Смахнув подушечку и пробирки со стола, он прижимает мою спину к твердой поверхности.

Звук бьющегося стекла едва долетает до моего сознания. Вольфганг грубо задирает мое платье выше бедер, его взгляд полон злобы, но пропитан сокрушительным голодом. Его снисходительное цоканье в паре с пальцами, скользящими по подвязкам с моим кинжалом, заставляет дыхание прерываться от жгучей боли. Его прикосновения требовательны, грубы и нетерпеливы, он рвет мои ажурные колготки.

— Так предсказуема, Кревкёр, — тянет он, извлекая мое оружие. — Никогда не расстаешься со своим любимым маленьким кинжалом.

— Судя по тому, как часто ты о нем упоминаешь, Вэйнглори, — огрызаюсь я, дразняще ухмыляясь, — можно подумать, что у тебя развилась одержимость.

Он одобрительно гудит, медленно проводя большим пальцем, испачканным своей кровью, по моим губам.

— Безусловно.

Смысл его ответа отдается эхом у меня в груди, моя собственная безумная одержимость ищет утешения в его словах. Она заявляет права на этот момент. Безмолвно, почти вызывающе, я опускаю руку вдоль тела, и церемониальный кинжал с лязгом падает на пол. Взгляд Вольфганга скользит вниз, а затем мгновенно возвращается ко мне.

В вихре стремительных движений он отпускает мое лицо и зажимает лезвие моего кинжала между зубами, прежде чем разорвать ажурные колготки на бедрах обеими руками. Его рука быстро обхватывает мою шею, прежде чем я успеваю подумать о том, чтобы подняться. Кроме того, мой рассудок никогда не был движущей силой этого безумного вальса, жертвами которого стали мы с Вольфгангом. Под колготками я обнажена, и моя киска пульсирует в предвкушении. Я медленно облизываю губы, и кровь Вольфганга пульсирует у меня на языке, словно я ощущаю биение его сердца.

Вынув кинжал изо рта, его выражение становится задумчивым, пока он проводит лезвием по маленькой татуировке на моем бедре. Его темный взгляд пригвождает меня к столу еще сильнее.

— Я как-то спросил, пробовало ли это лезвие жизненную силу холоднокровной Кревкёр, — размышляет он вслух.

Он не утруждает себя ожиданием ответа, кинжал вонзается в мою кожу, и из моего рта вырывается короткий вздох. Он мрачно усмехается, его глаза становятся маниакальными и одержимыми, когда он большим пальцем свободной руки вдавливается в свежий порез, от боли мои бедра вздрагивают вверх.

Мне всегда нравилось стирать границы между болью и наслаждением, но ощущение того, как Вольфганг водит большим пальцем вокруг пореза, размазывая мою кровь, не имеет равных. Границы не стерты — они попросту не существуют, и без этих бесполезных границ меня поглощает умопомрачительное возбуждение.

Тихий стон вырывается из моего горла, когда Вольфганг