Притяжение - Анастасия Ковальковская

Прохожие и полиция стояли в оцеплении, не вмешиваясь, понимая, что Паша здесь не просто враг — он воплощение мести и защиты одновременно.

Каждый удар был заявлением: никто больше не причинит боль Насте. Паша не думал о последствиях — в этот момент существовал только гнев и потребность защитить её любой ценой.

Паша едва оттолкнулся от Филлипа, как к нему подошли полицейские и строго удержали:

— Достаточно, вы нарушаете закон! — пытался остановить его один из офицеров, но глаза Паши сверкали яростью.

Он вырвался из оцепления только мысленно, потому что в голове был только один образ — Настя.

Он рванул к машине. Дождь бил по лобовому стеклу, но Паша почти не замечал мокрой одежды и скользкой дороги. Дверь открылась, и он увидел её: плед был слегка сдвинут, глаза пустые, усталые, но живые. Она посмотрела на него, и всё, что она смогла сказать — это тихо, почти шёпотом:

— Паша… мне нужна больница. Снять побои, следы… и заявление на Филла.

Паша кивнул, сжимая руль так, что пальцы побелели:

— Я… я всё сделаю, мышонок. Сейчас же.

Она слегка повернулась к нему, усталое лицо в мокрых волосах, глаза полные боли и недоверия. Он аккуратно положил руку на её плечо, почувствовал, как она дрожит, и вновь повторил:

— Сейчас всё будет хорошо. Я обещаю.

Машина рванула сквозь мокрые улицы, сирена далёкой полиции терялась в шуме дождя, а впереди был один единственный путь — больница, лекарства, забота и защита Насти, чтобы она могла начать исцеляться.

В больнице всё прошло формально, но с тщательной фиксацией: врачи осмотрели Настю, зафиксировали побои, следы насилия и травмы, сделали необходимые процедуры. Она молчала, лишь кивала на вопросы, не поднимая взгляд, сжимая плед на коленях.

Полицейский, который сопровождал их, внимательно наблюдал, пока она заполняла заявление. Каждый пункт, каждая подпись — шаг к тому, чтобы Филлип получил законное наказание. Настя аккуратно передала бумаги сотруднику полиции, не говоря ни слова, лишь слабое движение головы в знак согласия.

Когда всё было оформлено, Паша отвёл её домой. Машина неслась по мокрой ночной улице, дождь барабанил по крыше, но в салоне стояла тишина. Настя молчала, взгляд был устремлён в окно, сквозь стекло сливаясь с размытым светом фонарей.

Паша видел её усталость, её боль, и единственное, что мог делать — держать руку на её плече, словно тихое обещание: он рядом, он защитит, и больше никто не причинит ей такого. Он не пытался разговаривать — сейчас слова были лишними. В тишине их дыхания и стука дворников на стекле дороги проходила ночь, и впереди был дом, где Настя могла просто быть самой собой, хоть и молчаливой, но в безопасности.

Паша остановил машину у подъезда, дождь уже стих, оставив мокрый блестящий асфальт. Он осторожно открыл дверь, помог Насте выйти, поддерживая её за плечо.

— Мышонок… — начал он тихо, — можно я зайду с тобой?

— Нет… — её голос дрожал, но был твёрдым. — Мне нужно побыть одной. Пожалуйста.

Он посмотрел на неё, сердце сжалось, но в глазах был только заботливый страх за неё.

— Я могу остаться рядом, хотя бы на минуту…

— Нет. Паша, я не хочу никого видеть. Просто дай мне время, — сказала она, аккуратно закрывая за собой дверь.

Он остался на улице, прислонившись к машине, тихо наблюдая за её окном, будто пытаясь убедиться, что она в безопасности. Мгновение длилось вечность. Настя, сжав плед, подошла к окну, вдохнула холодный воздух и позволила себе первый раз за долгие часы расслабиться.

Паша наконец отступил, но в груди у него горела решимость: он даст ей время, но будет рядом, когда она будет готова. В этот момент для него было важно одно — Настя жива, она дома, и теперь её безопасность — его единственная цель.

Настя

Настя закрыла дверь, прислонилась к ней плечом и глубоко вздохнула. С плеч соскочил мокрый плед, волосы липли к лицу, глаза горели от усталости и слёз. Она медленно подошла к кухне, открыла шкаф и достала бутылку вина.

— Может, хоть это… — пробормотала она, наливая бокал.

Первый глоток был горьким, словно сама боль. Она села на кухонный стул, смотрела в бокал, позволяя слезам течь. Глоток за глотком, слёзы за слезами — половина бутылки ушла за вечер, и с каждым глотком её тело дрожало от напряжения, а сердце — от пережитого.

Вино смешалось с болью, с усталостью, с воспоминаниями о последних днях, и постепенно, едва заметно, веки стали тяжёлыми. Она оперлась лбом на стол, руки расслабились, бокал остался стоять рядом.

Настя уснула так, как спят после долгой борьбы — вымотанная, но живущая, позволяя себе наконец отпустить страх и боль хотя бы на мгновение. Комната была тиха, только тихое дыхание напоминало, что она всё ещё здесь, всё ещё дышит и всё ещё в безопасности.

Глава 28

Утро

Свет пробивался сквозь неплотные шторы — тусклый, холодный, будто сам день не хотел наступать. Настя медленно открыла глаза.

Голова гудела, рот пересох, во рту — терпкий вкус вина. Тело ныло, каждая мышца отзывалась болью, как напоминание о прошедших днях.

Она попыталась подняться — движения давались тяжело, будто её кто-то обмотал свинцом. Плед сполз на пол, босые ноги коснулись холодного линолеума.

Всё вокруг казалось чужим: стены, мебель, даже собственное дыхание.

На столе стояла недопитая бутылка вина, бокал с мутным следом на дне. Настя медленно подошла, налив остатки в бокал.

Глоток был тяжёлым — не из-за вкуса, а из-за того, что за ним стояло. Не удовольствие, не забытьё — просто привычка дышать хоть чем-то.

Она опустилась на стул, подперев голову рукой.

Тишина давила. Ни звука, ни шагов. Только собственное дыхание и редкий шум машин за окном.

В зеркале напротив мелькнуло её отражение — помятое, с потёкшей тушью, глаза красные, уставшие. Она не узнала себя.

— Что теперь? — прошептала она. Голос прозвучал чужим.

Ответа не было. Только гул в висках и горечь на языке.

Настя снова сделала глоток и поставила бокал.

Вино уже не помогало. Оно не снимало боль — лишь размывало её края.

Она закрыла лицо ладонями. Перед глазами вспыхивали обрывки — свет фар, Пашин голос, холод больничной палаты. Всё сливалось в вязкую, липкую тень, от которой невозможно убежать.

Тело дрожало от усталости, но где-то в глубине уже пробивалась мысль — едва слышная, робкая: нужно остановиться. нужно выбраться.

Но пока она просто сидела.

Просто дышала.