Цветы барбариса - Стелла Майорова

паршиво стало. В своей голове я видел белую Варю в багровой луже на своем кафеле. А потом вспомнил, как смотрел ей в глаза в больнице, когда она вычеркнула меня. Вот бы все рассказать как на духу, чтобы девчонка обматерила меня хорошенько, а лучше отлупила этими дурацкими носками. Но я только ссыкливо опустил лицо.

— Не пожалел, значит, — голос ее стал горьким и сиплым. — Тогда не ищи ее. Ты больше никогда ее не увидишь.

Я вскинул глаза, чувствуя мурашки, царапающие шею сзади, а девчонка только молча открыла мне дверь, чтобы проваливал.

День десятый

Работать не мог. Ни хера не мог. Стоял над движком и тупо таращился, будто впервые в жизни видел карбюратор. Пальцы забыли, как держать ключ.

Я был уже не человек с тех пор, как она сказала, что я ей не нужен. Обломок. Обгорелый. Прокопченный.

Подыхал. От бессилия. От тоски, мать ее.

И каждый день без нее мне медленно наждачкой отесывал сердце.

Кровь. Мясо. И пусто. Пусто, сука.

И я точно знал: мне пиздец.

День четырнадцатый.

Бар внизу. Я надрался в пятницу знатно. Дешевое бухло. Вонючее, горькое, как яд.

Кто-то криво глянул. Что-то рявкнул.

Я сорвался, врезал, получил в ответ. Все по классике.

Мы катались по грязному липкому полу, как бешеные псы, пока нас не вышвырнули на улицу.

Я сидел с разбитым носом на тротуаре, харкая кровью и не чувствуя боли. И ржал, как заведенный.

В ту ночь блевал страшно. Дешевой водярой и кровью. В тот самый таз, в котором стирал ее вещи.

День семнадцатый.

Город стал капканом.

Брел по улицам.

Толпа, шум, лица. Я привычно ловил силуэты.

Вдруг показалось, она. Светлые пряди. Знакомый изгиб спины. Высокие шпильки сапог…

Рывок к плечу: чужая.

Каждый раз сердце падало в желудок, как железное грузило.

Я искал ее голос во дворах. Я ловил ее отражение в витринах.

Мне казалось, она за спиной. Оборачивался — и снова никого.

Я сходил с ума.

Ее словно и не было никогда. Как будто Варя — галлюцинация.

Светлая, злая, теплая, настоящая.

День двадцать первый

Домой вернулся с бокса уже заполночь. Поплелся в кухню и тупо встал у окна. На подоконнике желтел барбарис. Я перебирал пальцами листья. Бессознательно. На автомате.

На крючке висела ее кружка. Я смотрел. Потом потянулся. И вдруг сорвал и швырнул в стену.

Белая керамика взорвалась о кафель, хрупкий кусок памяти. Осколки разлетелись, но легче не стало.

День тридцатый

А потом…

Потом началась какая-то херь. Мозг сдался, принял, что ее больше нет.

И только тело по-прежнему тянулось за ней, как раненый пес, который все равно идет по следу хозяина, волоча разбитые лапы.

Иногда я ловил себя на том, что обнюхивал воздух — искал ее запах.

Она вынула мое сердце, сунула в карман и ушла, прихватив с собой.

А я все искал ее запах в промерзшем воздухе января.

Эпизод 32.Мы озверели от голода друг без друга

Варя

Ресторан был сдержанно дорогим. Пожалуй, такие заведения называют элегантными. Не кричащий, а вылизанный. Безупречный и бездушный. Для наших свиданий он выбирал хорошие места. И непременно подальше от центра.

Мягкий свет рассеивался по стенам, как белое вино, золотистый, тусклый, согревающий только на вид.

Скатерти белоснежные, как перевязанные простыни. Сложенные салфетки, оригами из безразличия. На столе крошечная ваза с живой белой розой.

За окнами медленно падал снег. Густой, как будто кто-то наверху просеял сахарную пудру из дуршлага. Все вокруг было присыпано: улицы, машины, лица прохожих.

Я смотрела, как снежинки оседают на стекле, и думала: вот бы раствориться.

Раствориться, как они.

Тихо, без следа.

Я слушала, как в соседнем зале кто-то смеется, громко, счастливым ртом.

И вспоминала его смех. Хоть и запрещала себе.

Каждый раз, как только он пробегал по воображению, следом по позвоночнику пробегала дрожь. И я прикусывала губу. Порой до крови. Чтобы отвлечься.

Чтобы не вспомнить вдруг что-то слишком болючее о нем.

Чтобы не завопить как зверь прямо здесь, при свечах, под сдержанный звон дорогих хрустальных бокалов.

Макс говорил, а я смотрела на его тонкие губы — чужие. На его скрещенные ухоженные пальцы — не те. В спокойные глаза, в которых меня не было.

Вино в бокале было теплым. Юбка жала в талии. Запястья щипали от браслетов. На щеках пекло от тонального крема, а сердце билось лениво, незаметно. Оно сидело тихо-тихо, как кот под кроватью, когда гроза. Не высовывалось неделями.

Макс что-то рассказывал. О переговорах. О каком-то слиянии. О корпоративных новостях, которые касаются его и никак меня.

Я сидела напротив, уперев локти в стол и опустив подбородок на переплетенные пальцы, и делала вид, что слушаю. Кивала. Иногда поддакивала. Я стала до странного равнодушной ко всему вокруг.

Водила скучающим взглядом по залу, как по чужому дому, в который попала случайно.

И вдруг...

Застыла.

На улице за стеклом — он.

Рома…

Сперва подумала, что снова разыгралась моя больная фантазия.

Стоял, как призрак. Как наваждение. Как родной человек, который умер, а ты все равно видишь его повсюду.

Я не дышала больше.

Не могла.

Будто кто-то вжал мне пальцы в трахею.

Он замер.

Мокрый от снега. Белые-белые хлопья на черных-черных ресницах.

Он шагнул ближе, вплотную к стеклу. Тело его дрожало. Он даже не пытался казаться сильным. Только смотрел. Неотрывно. Больно. Взгляд доставал до самого моего нутра.

Лицо мертвенно-бледное, глаза… пылающие.

Разъяренные.

Сломленные.

Мои.

Я подскочила. Стул отодвинулся с грохотом.

Макс не успел спросить — я уже выбежала из-за стола.

Неслась по залу, петляя между столами, он бежал вдоль окон по заснеженному тротуару, словно мое собственное отражение в темных стеклах.

Подлетела к двери — он уже рвался внутрь.

Замер. И я остановилась. Мы просто смотрели друг другу в глаза с расстояния нескольких метров. Его грудь вздымалась от бега, а меня едва держали ноги.

Он не дал опомниться, бросился ко мне рывком. Я схватила его за куртку, потащила к лестнице.

Он не говорил. Цеплялся глазами за затылок Макса, пока я увлекала его прочь.

Он пошел за мной, как тень, как голод, как боль. Смотрел так, будто сейчас сожрет. Я оглянулась по сторонам и втащила его в туалет. Захлопнула дверь и провернула замок.

— Какого хрена?! — зашипела, обхватывая себя руками, как щитом. — Ты как нашел меня?!

А он не слышал будто. Наступал. Его трясло. Черные глаза были