Цветы барбариса - Стелла Майорова

Макс поднял глаза от телефона, в них мелькнула тень подозрения. Я едва не поперхнулась воздухом: казалось, он вот-вот считает с моих дрожащих губ Рому. Увидит на мне его следы…

Я сжала салфетку, чтобы не дрожали руки. Запах его парфюма вдруг стал душным, будто пытался перекрыть чужой, звериный запах, который все еще горел на моей коже.

Господи, если он узнает… если только посмотрит внимательнее, все будет кончено. Но в глубине души я уже знала: моя новая жизнь дала трещину.

— Все хорошо? — Макс смотрел, как я залпом опустошила бокал вина. Тонкая ножка подрагивала в пальцах. Голые колени вибрировали под столом.

— Я, кажется, отравилась, — нервно потерла влажный лоб, шею.

— Выглядишь скверно, тошнит? — он обеспокоенно рассматривал меня. — Отвезти тебя домой?

— Да, пожалуйста, хочу прилечь, — я говорила притворно слабо. А у самой сердце барабанило все еще после безумного «столкновения» в туалете.

Машина мягко скользила по зимнему асфальту, а я смотрела на свое отражение в темном окне. Чужая женщина с красными губами и стеклянными глазами, которыми искала в темноте темно-серые «Жигули» всю дорогу домой. И когда въехали в тесный двор, дергала взглядом по сторонам, нервно покусывая губы.

Я поняла: все рухнуло.

Между мной и Максом зияла пропасть. Даже его забота теперь казалась ненастоящей, как дешевый рекламный ролик. Я уже не принадлежала этому миру с вежливыми ужинами и спокойными разговорами.

Я хотела сгореть в беспокойном огне одного безумного мальчишки.

Сердце знало, где его дом. И он был не здесь.

— Давай провожу, — Макс открыл мне дверцу и подал руку.

— Пожалуйста, поезжай, я немного подышу и пойду спать, — я погладила его по пиджаку на плече.

Он поцеловал меня в щеку на прощание и сел в машину. Я кивнула, дождалась, пока задние фары растворятся в темноте.

И только тогда выдохнула. Сердце трепыхнулось, будто вспомнило, как биться по-настоящему во всю мощь. Легкие словно полностью раскрылись, наполнившись морозным воздухом.

Я медленно оглянулась. Двор был тихим. Снег падал не спеша, крупными хлопьями. Мне хотелось просто стоять и дышать, втягивая их ртом.

Губы еще горели после него, а ветер приятно их холодил. Облизать кожу значило снова вспомнить. И я вспоминала снова и снова на темном тротуаре.

Еще раз обернулась по сторонам, заламывая пальцы.

Он стоял под фонарем. Черные волосы мокрые от снега, ресницы тяжелые.

Ромка.

Мой Ромка.

Стоял и смотрел.

Трогательный. Разбитый. Взволнованный.

Я шагнула с тротуара, медленно. Он пошел мне навстречу, и все сдвинулось: улица, фонари, мое дыхание, сама земля под ногами.

И вот я уже неслась вперед со всех ног. Разбилась о него и будто растворилась. Я почувствовала себя рекой, впадающей в океан. Вот он, долгожданный конец долгого пути…

Он укутал меня в распахнутое пальто, как ребенка. Притянул и горячо обнял. Я вжалась в его подрагивающую грудь.

Мы стояли в желтом свете фонаря, покрываясь снегом. Молчали. Не шевелились. Не знаю, о чем он думал, укладываясь подбородком мне на макушку, я же жадно пропитывалась его теплом.

— Покажешь уже, где прячешься от меня? — он отстранился. — За бардак не переживай, — подмигнул. Я покачала головой, ухмыляясь, и потащила его за руку к крыльцу.

Мы вошли в подъезд. Ноги тряслись.

Лифт скрипуче вздохнул и закрылся. Мотор заворчал, стены дрогнули — и мы поехали вверх.

Я не обернулась. Стояла спиной к нему, глядя в матовую сталь двери. Все, что я видела — себя.

Ту, что месяц задыхалась без него.

Я искала в отражении хоть что-то, кроме взволнованных глаз, пульса в горле и глухого, звериного «ты здесь» внутри. Он ведь, и правда, был здесь.

Стоял сзади. Близко. Слишком.

Дышал. Смотрел. Пульсировал.

Тепло от него било как от костра. А я вся дрожала. Вся как натянутая струна. Каждая клетка тела напряглась от его близости.

От вспыхнувшей тоски.

Неутолимого голода.

По нему.

Один этаж.

Два.

Я не выдержала. Закрыла на секунду глаза. Опустила голову.

Его дыхание стало ближе. Коснулось затылка.

Я чувствовала, как он подался ко мне. Его тепло поднималось вдоль спины.

Рука замерла в воздухе, еще чуть-чуть. Еще, пожалуйста!

Тень от нее легла мне на плечи — и все внутри меня оборвалось.

Я обернулась.

Он смотрел так... будто не дышал весь месяц. Глаза как рана, расковыренная до нерва. Не сказал ни слова. Я тоже. Не могла. Все во мне кричало, ревело, лезло наружу. Руки дернулись — и он поймал их. Сжал в своих.

Я шагнула к нему. Он прижал меня к себе, впившись губами в шею. Мы стремительно возвращались друг к другу. Без слов.

Лифт ехал мучительно медленно.

Рома дышал так, будто сейчас задохнется. Я дрожала в его руках, пока он гладил мои волосы и отчаянно шептал куда-то в затылок:

— Варька моя. Ну что ж ты делаешь, дуреха?

Он снова был моим. А я — его. Все остальное осталось за дверью подъезда. Все стерлось в его теплых руках. Осталась только эта клетка лифта и дикая тоска, которая наконец нашла, куда деться.

Эпизод 33.Мое. Мое. Мое

Рома

Я держал ее и не понимал, как протянул этот месяц.

Твою ж мать, она была настоящая. Живая. Вся дрожала у меня в руках.

Худая, трепетная, горячая.

Родная.

Гребаный болт, Варька моя…

Я прижал ее к себе. Сильно. До боли. Хотел вжать в грудную клетку, чтоб не сбежала.

Пахла, как раньше: сладким, теплым, знакомым, что сводило меня с ума.

Засунул нос в ее волосы, закрыл глаза и сжал еще сильнее.

Мое. Мое. Мое.

И подумать не мог, что сегодня, закинув Яну в ветеринарку, увижу ее в ресторане напротив. Жизнь, мать ее.

Лифт остановился, я не сразу понял. Двери распахнулись, и нам пришлось оторваться друг от друга.

Она держала меня за руку.

Я знал, что сейчас будет.

Знал по ее пальцам. По дыханию. По взгляду.

Квартира аж на восемнадцатом этаже. Я вошел — и будто шагнул в другой мир.

Чисто, глянцево, пахло дорогим и чужим. Пахло той Барбарой, которую я не знал.

Воздух между нами был натянут, как провод под током. Варя сняла пальто, повесила в шкаф, и я все смотрел, как двигается ее спина под светлой кофтой. Хрупкая. До боли знакомая.

Дверь щелкнула за мной — и я остался внутри.

Она обернулась. И я больше не видел комнаты. Ни мебели, ни света, ни чертова пола под ногами. Только ее.

Стоял, трясущиеся руки в