Женился. Развёлся. Счастлив? - Татьяна Фомина

У Наташи секрет… Малыш… У Наташи будет малыш? Складываю пазл из обрывков фраз.

— Это… правда? — спрашиваю дрогнувшим голосом. В ушах до сих пор звенит эхо невнятных свистящих звуков, которых так много в речи моей дочери, и я, замерев, жду ответа.

Наташа едва заметно кивает. Или мне показалось?

Смотрю в любимое лицо, ища ответа, но мозг категорически отказывается принимать новость. Нет, она бесподобна, но я точно помню наш разговор, в котором Наташа твёрдо объяснила, что у нас не будет детей. И я согласился. Поэтому, если сейчас я не так понял, то просто не переживу этого.

Я забываю все слова. Голова после дежурства отказывается функционировать, и я, нет, не в растерянности, я в эйфории, из которой не хочу выплывать.

— Юля, пойдём достанешь мои таблетки, которые утащил твой паршивец, — просит моя мама.

Какие таблетки? Какой паршивец? Малыш… Бухает в моём сердце, отбивая ритм. Ма-лыш. Ма-лыш.

Медленно опускаю дочь на пол и подхожу к Наташе.

— Ты беременна? — кладу руки на её стройную талию.

— Ты не рад?

Не рад? Нет. Не рад — это не то слово. Я… От избытка эмоций сгребаю Наташу в свои объятия, чтобы она не видела моих глаз.

— Ты не представляешь, как я рад, — тихо шепчу признание, боясь вспугнуть миг. — Безумно, рад… — забываю, что нужно дышать.

— Эй, а вы чего тут застряли? — изумляется Вася, выйдя из своей комнаты, но я сейчас не в состоянии ему что-то ответить. — Хоть бы с прохода отошли что ли, — ворчит.

Мелкий. Пролезет.

— Ну вы вообще…

— Паш, — тихо зовёт меня Наташа и пальчиками проводит по небритой щеке.

— М-м? — млею, не желая выпускать её из объятий.

Мы так и стоим в прихожей, а я всё ещё не могу прийти в себя, поверить, что это не сон.

— Ты чего?

— Я? Я на небе, — признаюсь. Открываю глаза и разглядываю лицо Наташи, словно впервые вижу. Я не знаю, как у этой женщины получается, но я с каждым днём влюбляюсь всё больше.

— Спускайся с небес и идём завтракать. Ай, что ты делаешь?!

Поднимаю её на руки и кружу. На Наташины крики выскакивают Юля и Вася.

— С этими всё ясно, — «ставит диагноз» Вася и уходит на кухню. — Юлька, Кузька у тебя блин сейчас стащит, — предупреждает «заботливо».

— А ну, брысь, мелочь пузатая! Да что же это такое?! На секунду отвернуться нельзя! — возмущается мама.

Их с котом никак мир не берёт.

— Ба, не бей! — Юля мчится спасать бедное животное, которому наверняка уже прилетело полотенцем.

Вроде бы обычное утро, но в то же время оно другое — ярче.

Опускаю Наташу на пол.

— С ума сошёл? — сверкает на меня широко распахнутыми глазами.

— Прости. Не удержался, — признаюсь, начиная приходить в себя, и с нежностью смотрю на любимую женщину. Красивая. Любимая. Моя.

— Ну всё! Сосисок от меня больше не жди! — из кухни доносится угроза мамы.

— Ну, ба-а, — шмыгает носом Юля.

— Паш, их надо спасать, — намекает Наташа.

Согласен. Надо. И мы вместе идём в кухню.

— Мама, что у вас происходит?

— Ничего не происходит. Сначала этот паршивец стащил у меня последнюю таблетку корвалола.

— Я же достала! — оправдывает своего любимца Юля.

— И не защищай даже, — отчитывает любимую внучку. — Ешь, и, чтобы кота я за столом больше не видела.

— Мам, — пытаюсь смягчить родительницу. — Что с сердцем?

— А что с сердцем? Я достала таблетки. Блистер последний оказался, и там одна таблетка осталась. Хотела выпить, но уронила. Пока наклонялась, ваш балбес стащил блистер и дёру дал. Пока я его ловила, про сердце сто раз забыть успела.

— Он думал, что с ним играют, — хрюкает от смеха Вася.

— Не разговаривай с полным ртом, — осекает его Наташа.

— Мам, так он тебя вылечил лучше любых таблеток, — посмеиваюсь, прижимая Наталью к себе.

— Ну точно! А сейчас что? На секунду отвернулась, он уже в Юлькину тарелку нос свой засунул! Вот что за животное такое бестолковое?!

— Ну, ба… — сопит Юлька, и бабушка, наконец, смягчается.

— А вы так и будете в дверях стоять? Ждёте, пока всё остынет?

А я бы так и стоял. Потому что обнимать жену и смотреть, как завтракают дети, — настоящая отрада для глаз и для души.

Эпилог

— Устала? — помогаю Наташе опуститься на кровать.

— Ужасно. Как думаешь, Юле понравилось? — спрашивает, имея в виду снежное шоу для детей, на которое дочь ходила в костюме настоящей принцессы.

— Конечно, понравилось. Ты же видела, какая она была счастливая, в отличие от Васи.

— Васю уже сложно чем-то удивить, а Юля радуется любой мелочи, Паш. Мне кажется, я никогда не смогу восполнить ей потерю детских лет.

— Ты самая лучшая мама, — успокаиваю жену и кладу руку на её большой живот, чувствую ощутимый толчок в ладонь и инстинктивно сжимаюсь. — Оу!

— Ага, — устало улыбается Наташа, которая, несмотря на срок, ни в какую не захотела пропустить детский праздник. — Шалит.

Это настоящий женский подвиг, столько времени терпеть, как тебя пинают изнутри.

Любимая очень боялась, что роды начнутся в самый конец уходящего года. В новый дом мы переехали в середине августа, и это наш первый Новый год, который ей очень хотелось встретить всем вместе.

Однако новогодние праздники закончились, а наша малышка совершенно не торопится появляться на свет. На пятнадцатое января Наташа записана на госпитализацию, но придя с дежурства я узнаю, что она ещё утром уехала в роддом.

— Что значит, уехала? — спрашиваю маму.

— Как что? Начались схватки, вызвали скорую, и она поехала.

— А мне позвонить нельзя было?

— И ты бы пару рейсов к нам отправил? Так у нас посадочной полосы здесь нет, — язвит мать.

— Мам, я же просил, звонить мне сразу! Я бы отпросился!

— Зачем?

Вот что за женщины?!

— Успокойся. Как родит, ты будешь первый кому она позвонит, — «утешает» меня мама. Только это ни черта не помогает!

Наташа звонит ближе к обеду.

— Схватки оказались ложными, но меня оставили в дородовом, а на завтра назначили кесарево.

— Почему кесарево? — спрашиваю, всё ещё сердясь на излишнюю самостоятельность своей жены. Мало того, что категорически отказалась от моего присутствия на родах, так ещё и в больницу сама уехала!

— Возраст плюс миопия.

— Но ведь о кесарево не было речи, — злюсь непонятно на кого и бешусь, потому что не могу находиться с женой рядом.

— Паш, может, просто страхуются. Мне не нравится другое…

— Что?

— Завтра тринадцатое число.

— И что?

— Я не