Кофе, кот и Воронцов - Лиля Брук

- Это самый скучный способ влюбляться из всех существующих, - сказала я, и в голосе моём не было осуждения, только тёплая ирония.

- Зато безопасный.

- Безопасно только дома под одеялом. - Я хмыкнула и погладила Барсика по пушистому боку, и тот довольно заурчал. - И то не всегда.

- Верно, - кивнула Анька и посмотрела на меня с той особенной улыбкой, которая означала, что она видит больше, чем говорит.

Мы снова замолчали. Барсик начал храпеть - совершенно бесстыдно, громко, как маленький трактор, работающий на полную мощность.

Я посмотрела в окно, и в груди у меня было тепло. Не то тревожное, которое грызло изнутри последние недели, а другое - спокойное, уютное, как этот вечер. Как этот плед. Как рука Аньки, случайно коснувшаяся моей.

- Кстати, - неожиданно сказала она, и голос её прозвучал слишком невинно. Слишком легко, будто она бросала камушек в спокойную воду и ждала кругов.

Я насторожилась. Внутри что-то кольнуло - не больно, но ощутимо. Я знала этот тон, эту интонацию. Она что-то задумала.

- Что?

- Воронцов больше не пишет? - спросила она, и в этом вопросе было столько невинной заботы, что я сразу поняла: она хочет выведать что-то важное.

Я ответила слишком быстро.

- Нет.

Пауза.

- И не звонит.

- Нет.

Ещё пауза. Очень длинная. Очень подозрительная. Я чувствовала, как её взгляд прожигает во мне дыру, и мне хотелось спрятаться под плед, чтобы он не мог достать меня.

Я повернула голову. Анька уже смотрела на меня. Пристально. С тем сочувствием, которое бывает у патологоанатома, когда он видит труп и понимает, что тот уже никуда не убежит. В её глазах плескалось что-то одновременно насмешливое и грустное.

- Что?

- О боже, - выдохнула она.

- Что?!

- Ты скучаешь.

- Нет, - сказала я, но голос дрогнул.

- Да, - ответила она, и в голосе её была полная уверенность.

- Нет.

- Да.

- Нет.

- Алис. - Она произнесла моё имя мягко, почти нежно, и это было хуже любого крика.

- Что?

- Ты сейчас выглядишь как человек, которому отключили интернет. Ты сидишь и ждёшь, когда он снова появится, хотя прекрасно знаешь, что он может и не появиться. И от этого тебе тоскливо.

- Это разные вещи, - сказала я, но в голосе моём не было прежней убеждённости.

- Для тебя нет.

Я закатила глаза. Попыталась возмутиться. Но не смогла. Потому что где-то глубоко внутри, в том месте, куда я так старательно не заглядывала, было неприятное, липкое понимание. Прошла почти неделя. Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов. Десять тысяч восемьдесят минут. И Данила действительно выполнил своё обещание. Не искал встреч. Не писал в мессенджеры. Не ждал после занятий у выхода, опираясь плечом на стену и делая вид, что просто случайно оказался рядом. Не появлялся возле кафедры с кофе в руках и своим мальчишеским, хулиганским взглядом. Не приносил в библиотеку книги, которые ему были не нужны. Не находил поводов. Не осложнял мне жизнь. Абсолютно. Безупречно. Он исчез из моего поля зрения так же внезапно, как и появился в нём.

И это почему-то раздражало гораздо сильнее, чем должно было. Гораздо сильнее, чем я могла себе признаться.

- Ну вот, - удовлетворённо заявила Анька, глядя на моё лицо, на котором, видимо, отражалась вся внутренняя борьба.

- Что вот?

- Наконец-то.

- Что наконец-то?

Она улыбнулась. Мягко. Совсем не так, как обычно - не насмешливо, не с подколкой, а по-настоящему тепло, с тем теплом, которое появляется у человека, когда он видит друга честным с собой.

- Теперь ты хотя бы честна сама с собой, - сказала она, и в голосе её звучало что-то очень взрослое, очень спокойное, отчего мне захотелось обнять её и никогда не отпускать.

И почему-то именно эта фраза напугала меня больше всего. Потому что она была правдой. А правда, как известно, всегда страшнее, когда её произносят вслух.

Глава 22

Прошло две недели.

Четырнадцать дней. Триста тридцать шесть часов. Двадцать тысяч сто шестьдесят минут, в течение которых я жила в состоянии постоянного внутреннего напряжения, ожидая, что в любой момент что-то произойдёт. Каждое утро я просыпалась с чувством, что сегодня — тот самый день. Сегодня он появится. Сегодня случится что-то, что перевернёт всё снова. Но дни шли, а тишина вокруг меня становилась всё плотнее, и это было страшнее любых угроз. Дверь откроется, и на пороге появится он. Телефон зазвонит, и на экране высветится его имя. В коридоре раздадутся шаги, от которых у меня перехватит дыхание, и я замру, прислушиваясь, боясь сделать лишний вдох.

Но Сергей Александрович больше не появлялся в моём кабинете. Не писал в рабочие чаты. Не звонил на внутренний телефон. Не пытался заговорить со мной в коридорах, не поджидал у выхода, не появлялся в тех местах, где я могла оказаться. После того вечера его будто выключили из реальности - стёрли, убрали, заархивировали в ту папку, которую никто никогда не открывает. Тишина, которая наступила после его исчезновения, была почти оглушительной, и в этой тишине я слышала только собственное дыхание и стук сердца, которое всё ещё не могло успокоиться.

Если бы не синяки на плечах - тусклые, желтоватые пятна, которые медленно сходили, но всё ещё напоминали о себе при каждом движении, - и не привычка вздрагивать каждый раз, когда за спиной открывалась дверь, я бы почти поверила, что всё это мне приснилось. Что это был просто кошмар, порождённый усталостью и нервным перенапряжением. Что на самом деле ничего не случилось. Что профессор Воронцов - просто пожилой учёный с тяжёлым характером, а не тот монстр, каким он показался мне в тот вечер.

Почти.

Но синяки не врали. И вздрагивание тоже. И холодный, липкий страх, который возвращался каждый раз, когда я оставалась одна в кабинете, а за окном темнело и опускались сумерки.

Работы было столько, что времени на размышления не оставалось. И это, возможно, было единственным спасением - бесконечный поток дел, который поглощал всё моё внимание, не давая мыслям сворачивать на опасные тропы. Грант жил собственной жизнью, разрастался, требовал внимания, как капризный ребёнок, который не даёт тебе спать по ночам. Сметы пересчитывались по пять раз, закупки зависали на стадии согласования, переговоры с поставщиками затягивались до бесконечности. Разрешения и согласования плодились с невероятной скоростью, словно кто-то специально плодил бюрократические препятствия, чтобы я не могла выдохнуть.

Каждый день приносил новую пачку документов. Каждый вечер я уносила домой ноутбук и ощущение, что сутки должны состоять минимум из сорока часов, чтобы я успела хотя бы дойти до дивана и упасть