Вместе сильнее - Эстрелла Роуз

— Ладно, чего здесь торчать! — резко выдыхает Терренс. — Надо готовиться к выходу на сцену.

— Да-да, пацаны, ну-ка сосредоточились! — строго наказывает Джордж, похлопав Терренса и Питера по плечу. — Питер, отключись на время ото всего. Эдвард, включай режим зажигалочки. Даниэль, ты тоже не расслабляйся. Терренс, не забывай, что ты лидер и ведешь коллег за собой.

— Да, Джордж, — немного лениво произносят Эдвард, Даниэль, Питер и Терренс.

— Бодрее-бодрее, красавчики, бодрее! Не будьте сонными мухами! Раз уж решили выйти на сцену, то вы просто обязаны выложиться по максимуму.

С этими словами Джордж выталкивает Питера, Терренса, Эдварда и Даниэля из гримерной и вместе с ними быстрым шагом идет прямо по длинному широкому коридору, где можно заметить работающих здесь людей. Сами же парни устало вздыхают и, с грустью во взгляде переглянувшись между собой, нехотя следуют за своим менеджером, который частенько сопровождает их на выступления и всегда по-отцовски за них переживает, не уставая напоминать, что очень гордится своими подопечными, являющиеся для него едва ли не родными детьми.

20.3

Пожалуй, сон является единственным состоянием, в котором Хелен не плачет. Хотя с ним у нее очень большие проблемы. Девушка не может нормально выспаться не только из-за сильного стресса и страха перед ползучей и летающей живностью. Ее также колотит от мысли, что кто-то может прийти к ней ночью, пока она спит, и грязно ею воспользоваться. Да еще и сделать так, чтобы она не смогла никуда убежать. Прямо как это произошло вчера, когда Лютер и Рональд связали ее и завязали рот тряпкой, полностью игнорируя все мольбы девушки остановиться и позволяя себе наслаждаться лаской красивого молодого женского тела.

Хелен по-прежнему лежит на кровати на животе и заливается горькими слезами, крепко обнимая подушку, вместо которой представляет себе кого-то из своих близких. После нескольких жестких избиений все ее тело покрыто синяками, а каждая косточка ноет от воздействия на нее силы со стороны людей, что в два-три раза сильнее. За прошедшие четыре дня девушка пережила намного больше ужасов, чем за всю свою короткую жизнь. Да она вообще никогда не думала, что когда-нибудь столкнется с чем, что могла видеть лишь в кино. Но увы, реальность оказалась куда более жестокой.

«Господи, сколько еще это будет продолжаться? — недоумевает Хелен. — Сколько еще мне придется вытерпеть, чтобы меня наконец-то нашли? Мне кажется, что я начинаю потихоньку сходить с ума. Эти стены… Вся эта живность… Те ужасные люди, насилующие меня… Я не выдержу, если проведу в таких условиях еще несколько дней.»

Хелен сгибается пополам и слегка морщится, когда кладет руку на ноющий от голода живот.

«Черт, как же болит живот… Так хочется есть и пить… А эти типы лишь раз в день приносят какую-то гадость, от которой меня тошнит. Наверное, бездомную собаку и то лучше кормят, чем меня здесь.»

Хелен прикрывает глаза из-за чувства легкого головокружения, связанного с недостатком еды.

«Ох, еще и голова кружится… И сидеть не могу… Стоять и ходить – тем более… Сразу хочется в обморок упасть. Хотя мне нельзя. Эти твари опять воспользуются моментом. Их никто не останавливает. Они играются со мной до тех пор, пока не получают желаемое. Пока не причинят мне сильную боль. Только тогда эти гады уходят. А я впадаю в истерику от своей беспомощности.»

Хелен еще крепче сжимает в руках подушку, которая полностью пропиталась ее слезами.

«Неужели меня так никто и не спасет? Неужели Маркус все-таки прикончит меня? Неужели он выиграет? Ему что, снова все сойдет с рук? Как сходило и тогда, когда он безжалостно убивал людей ради забавы? Нет-нет, этого не должно произойти. Не должно! Я не могу умереть. Не могу! Не хочу! Я знаю, что нужна многим людям. Знаю, что они сойдут с ума, если со мной что-то случится.»

Хелен тихо шмыгает носом.

«Но черт, я ничего не могу сделать! Не могу выбраться отсюда. Не могу подать никакого сигнала. Не могу попросить о помощи. Я беспомощна! Меня окружили со всех сторон. И я понятия не имею, что это за место и как здесь ориентироваться. Если это где-то в лесу, то я запросто могу потеряться. Да и… Как я могу что-то сделать, когда у меня нет сил даже подняться с кровати? Нет сил даже просто дойти до двери или окна…»

Хелен прикрывает глаза, пока по ее щекам медленно катятся слезы, а по всему телу стремительно пробегают мурашки, заставляя каждую мышцу содрогаться. В какой-то момент она замирает и перестает дышать, когда слышит уже знакомый шум, раздающийся вдалеке. Девушка уже знает, что ее обидчики подпирают дверь чем-то очень тяжелым, дабы она не смогла сдвинуть это с места. И вот сейчас они, кажется, откатывают это в сторону, чтобы зайти в комнату пленницы. А спустя несколько секунд в комнате появляются хитро улыбающиеся Дэвид и Даррен, чьи взгляды тут же останавливаются на ягодицах Маршалл, которая резко принимает сидячее положение и прижимает подушку как можно ближе к груди.

— Н-н-нет… — слегка хриплым, дрожащим голосом произносит Хелен, резко мотая головой и не сводя широко распахнутые глаза со своих обидчиков. — Н-н-нет, н-н-нет…

— Ну что, красотка, как ты тут поживаешь? — с самодовольной улыбкой спрашивает Даррен.

— Надумала что-нибудь, пока сидишь здесь голодная, холодная и одинокая? — расставляет руки в бока Дэвид. — Да еще и вся побитая…

— Я хочу домой… — жалостливо отвечает Хелен.

— Да-да-да, мы поняли! Ты хочешь домой под крылышко своей старой бабки, у которой наверняка уже была парочка приступов из-за переживаний.

— Мне очень плохо… У меня голова кружится… Я не могу подняться с кровати…

— Да ты что! — наигранно удивляется Даррен.

— Дайте мне еды… Дайте воды… Умоляю… — Хелен слегка сгибается пополам. — У меня уже живот от боли сводит…

— А ты помнишь, почему мы перестали тебя кормить? — спрашивает Дэвид. — Почему с тобой происходит вот такое?

— Да, ты уже забыла, как пыталась бежать? — напоминает Даррен. — Дерзила, грубила, действовала нам на нервы…

— И нас уже, откровенно говоря, заебало то, что ты всегда говоришь одно и тоже. Пожалуйста, пощадите, отпустите, я не хочу, я не буду, Питер, помоги, господи, за что мне все это? И прочая херня, которая у меня теперь заела в башке как надоедливая песня.