Секрет - Лулу Мур

Но я ошибалась, говоря, что это был лучший поцелуй в моей жизни. Это был лучший поцелуй, который когла-либо был. Лучший поцелуй из существующих. Его губы были лучше, чем я себе представляла, мягкие и твердые одновременно, они поглощали меня, владели мной своим ртом. Взяли именно то, что хотели.

И я хотел дать его. Я хотел дать ему все.

Мои стоны эхом отдавались от твердых поверхностей кухни, когда его руки двигались под самым коротким из существующих платьев, хватая меня за задницу и поднимая меня, пока я не обернулась вокруг как минимум двадцати пяти квадратных дюймов твердых, с трудом заработанных мышц. Прижав меня к холодильнику, его руки зарылись в мои волосы, наклоняя меня для большего доступа, потому что последние три минуты не дали ему достаточно. Глубокий рокот вырвался из его горла, добавляя керосина к огню, уже горящему внутри меня, отчаянно нуждающемуся в некотором трении о непрочный клочок материала, который был моими промокшими трусиками и тем, что, как я знала, было его твердым, как камень, членом.

Его движения замедлились, становясь более нежными, но не менее интенсивными, пока он не отстранился, захватив с собой мою нижнюю губу, когда мы разошлись.

— Кит… — прорычал он, его губы скользнули к моей шее, прежде чем глубоко вдохнуть, — нам нужно остановиться. Мне нужно остановиться сейчас, иначе я не смогу остановиться.

Он поднял голову, его опьяненные похотью глаза были полуприкрыты, его губы были такими же опухшими, как я знала, что мои.

— Мюррей?

Его лоб коснулся моего на тяжелом выдохе, его теплое дыхание коснулось моей и без того горящей кожи. — Мне нужно остановиться. Нам нужно остановиться. Мы оба пили, и я не хочу, чтобы это было на моей совести. Когда это произойдет, я хочу, чтобы это было с ясной головой.

Я ослабила хватку на его талии, и он опустил меня. Я не осмелилась взглянуть на то, что, как я было уверена, было очень большим мокрым пятном на его рубашке. Я не совсем знала, куда смотреть, потому что не хотела, чтобы он увидел разочарование, жгучее в моих глазах, но он позаботился об этом, наклонив мой подбородок.

— Кит, это случится снова. — Его губы коснулись моих в жесте, который расплавил остатки моих внутренностей, которые не были выпотрошены с первого раза.

— Хорошо.

Он отодвинул меня от холодильника, открыл его и достал две бутылки с водой, протягивая одну мне. — Я собираюсь проводить тебя в твою комнату и пожелать спокойной ночи, прежде чем пойти в свою комнату и лечь в постель, — усмехнулся он, — и я заберу тебя утром для нашей поездки.

Я плохо сдержала улыбку. — Хорошо.

Он переплел наши пальцы вместе, ведя меня из кухни вверх по лестнице, медленно, потому что я еще не сняла туфли, и остановился перед дверью моей спальни.

— Сладких снов, Колумбия. — Его губы задержались на моей щеке, когда он потянулся за моей спиной, чтобы повернуть дверную ручку. — Не забудь, утром я разберусь с Белл. Наслаждайся своим лежанием.

— Ты смеешься? Я никогда не забуду ложь. Спасибо, — я вернулся в свою комнату и смотрел, как он уходит с улыбкой. — Спокойной ночи, Мюррей.

Я прыгнула в душ, не в силах сдержать ухмылку. Он все еще был там, когда я вытерся и почистила зубы. Он все еще был там, когда я надела трусики и рубашку, когда легла в постель.

И это было там час спустя, когда Белл проснулась от своей бутылочки в час ночи.

Пока я держала ее, Барклай толкнул дверь, что ему и дали. За исключением… когда я встала, чтобы закрыть ее за ним, я смогла различить затемненную фигуру, бегущую вниз по лестнице, сопровождаемую отчетливым звуком открывающейся и закрывающейся входной двери.

Звук ухода Мюррея посреди ночи.

Когда я вернулась в постель, моей ухмылки не последовало, но появилось то дурное чувство, которое я носил в себе весь день.

13

Мюррей

Судя по часам на прикроватной тумбочке, я проспал в общей сложности три часа, плюс-минус. Тем не менее, как человек, который лелеял сон почти во всем в своей жизни, и должен быть не только истощенным, но и сварливым, я никогда не чувствовал себя более бодрым.

Или так переполненым волнением, или счастьем, или предвкушением.

Мое тело гудело, как провод под напряжением, всю ночь, мой источник энергии исходил прямо от жителя комнаты в другом конце коридора, и от белоснежного горячего поцелуя, который мы разделили.

Даже если это была самая глупая, самая импульсивная реакция на недели и недели невозможности получить то, что я хотел.

После того, как она ушла, и Джексон, черт возьми, Фоггерти позвонил мне, чтобы сказать, как горячо она выглядела, весь мой вечер был поглощен мыслями о них вместе, мой мозг тут же закипел ревнивой яростью из-за того, что она была с ним, что он был в состоянии положить глаз на нее глядя, как это.

У меня пересохло во рту в ту секунду, когда я увидел ее, идущую по коридору, готовую уйти, выглядящую как богиня, сирена, соблазняющая меня так, как никто никогда не делал. Всегда. Ходить, как Бэмби, на невероятно высоких каблуках; ее гибкие кремовые ноги стали еще длиннее из-за самого крошечного платья, известного человеку, такого, которое соблазнило бы самого Дьявола. Она совсем не походила на Кит, которою я видел каждый день, Кит, к которой я приходил домой каждый вечер, Кит, с которой я гулял в парке, готовил ужин, Кит, которая одевался исключительно в штаны для йоги.

Затем Джексон, черт возьми, Фоггерти поджег фитиль, который был моим терпением, с одним хитрым намеком на то, чтобы держать ее на поводке.

Но я не должен был этого делать.

Я не должен был целовать ее.

Потому что когда я это сделал, я не мог думать ни о чем другом. Что-то более совершенное, чем ее вкус на моем языке, ее стоны эхом отдавались у меня во рту, когда я вдыхал их, пока они не укоренились глубоко в моем сердце. Все это… от поцелуя. Поцелуй, которого я никогда в жизни не испытывал.

Но я не должен был этого делать.

После того, как я проводил ее до двери ее спальни, реальность поразила меня, как и текстовые сообщения, приходящие густо и быстро от Рейфа, повторяющие все, что он пытался вдалбливать мне весь вечер. Если