Заключенная любовь Братвы - Коул Джаггер

— Куинн, — шепчу я ей в шею. Я отстраняюсь, глядя ей в глаза. — Я больше не могу заставлять тебя проходить через это.

Она хмурится. — Что?

— Все это дело… это за гранью всего, к чему ты имеешь хоть какое-то право приковывать себя.

Она пристально смотрит на меня. — Я не приковываю себя к тебе, Макс. Я часть всего этого. Я…

— И я не позволю тебе разрушить жизнь, ради которой ты так чертовски усердно работала, ради меня.

Она хмурит брови и качает головой. Но затем ее взгляд становится сердитым, когда она рычит на меня.

— Не смей, блядь, — шипит она. Она хватает меня за руки и поворачивается, чтобы опуститься ко мне на колени. Она свирепо смотрит мне прямо в глаза.

— Не смей даже думать об этом, — хрипит она. Она кусает губы и поднимает мягкую руку, чтобы обхватить мое лицо. — Ты знаешь, почему я стала врачом?

Я качаю головой.

— Чтобы помогать людям. Не потому, что это была шикарная работа, или потому, что я хотела попасть в журналы из-за того, что была такой молодой. Я хотела стать врачом, чтобы помогать людям. Так что, если ты думаешь, что я собираюсь уйти от тебя, и от этого?

Она поджимает губы, глядя на меня со смесью гнева и страсти.

— Ты сошел, блядь, с ума.

Она целует меня нежно, но затем поцелуй становится глубже. Чувства, эмоции и определенные слова, которые я испытываю к этой девушке, едва ли не больше, чем я могу вынести. Я растворяюсь в ней, крепко целую, прежде чем подхватить ее на руки и отнести обратно в хижину. Всю дорогу мои губы не отрываются от ее губ.

Несколько часов спустя Куинн спит, свернувшись калачиком на кровати в маленькой комнате. Но я совершенно не сплю. Я сажусь на край кровати и смотрю, как она спит. Моя рука нежно гладит ее волосы, наблюдая, как трепещут ее веки. Ее губы изгибаются, как будто она улыбается во сне.

Мое сердце разрывается от того, что я собираюсь сделать. Я знаю, что она вполне может возненавидеть меня после этого. Но пусть будет так. Это то, что должно быть сделано.

Я не могу заставить ее пройти через это. Я не могу позволить ей пожертвовать своей жизнью ради такого сломленного человека, как я. Я не позволю этому случиться ради ее будущего.

Я влюблен в эту девушку. Я знаю это без сомнений. Но она не может быть моей. Я бывший наркоман, который работает на Братву. С ней нет белого забора из штакетника в пригороде. Нет меня дома, играющего в папу-домоседа, пока она работает в больнице, спасая жизни.

Это приятный образ, но он никогда не сбудется. Это фантазия. Мечты заканчиваются, а реальность может быть жестокой.

Я поднимаюсь на ноги и беру моток тонкой веревки, который нашел ранее в гараже. Я продеваю его в тяжелые латунные прутья изголовья кровати и туго затягиваю, прежде чем сделать две накладные петли.

Это к лучшему, для нее. Она может ненавидеть меня, но я предпочел бы, чтобы она ненавидела меня, чем позволила мне унизить ее и разрушить ее мир.

Я надеваю две петли на ее запястья и туго затягиваю их. Куинн слегка шевелится, но не двигается. Она продолжает спать, улыбаясь.

Да, это к лучшему. Ни одна часть меня не хочет оставлять ее. Но если оставить ее и выставить все так, будто это я во всем виноват — что я притащил ее сюда и связал, — это спасет ее жизнь и ее будущее? Тогда да будет так.

Выйдя на улицу, я пользуюсь своим телефоном, чтобы позвонить по номеру, который я вытащил из ее телефона. Возможно, звонить неразумно, но я должен. Я должен быть уверен, что после того, как я уйду, ничто из этого не отразится на ней. Это я переписываю нашу недавнюю историю, чтобы убедиться, что виноват в этом буду я, а не она.

Я возвращаюсь в дом и криво улыбаюсь, наблюдая, как она спит еще час. Но пришло время уходить, иначе я никогда этого не сделаю.

Я наклоняюсь, вдыхая ее аромат и наблюдая, как она спит. Мои губы касаются ее губ.

— Я люблю тебя, — шепчу я. Потом я ухожу.

Я выхожу на улицу, вдыхая прохладный воздух дикой ночи. Примерно в семи милях отсюда, вверх по дороге, была ферма. Я знаю, что могу угнать легковой автомобиль или грузовик с этого места и использовать его для увеличения расстояния…

Я не вижу, как они приближаются. Люди просто материализуются из темноты, в полном боевом тактическом снаряжении. Прежде чем я успеваю издать хоть звук, мне на голову надевают черный мешок, в шею втыкают электрошокер, и я исчезаю.

Глава 27

— Тебя трудно убить, ублюдок.

Я не могу удержаться от тонкой улыбки под черным капюшоном, закрывающим мое лицо. Голос прав. Меня трудно убить, ублюдок.

— Ты знаешь, зачем ты здесь?

— Выиграл ли я круиз?

Мужчина хрипло хихикает, переходя в отрывистый кашель. Я слышу щелчок металла о кремень, а затем ощущаю легкий аромат табака в воздухе. Запах становится сильным, и я морщу нос, когда понимаю, что он дунул мне в лицо.

— Ты комик, нет? Веселый парень? Да?

— Сними этот мешок и наручники с моих рук, — еле слышно говорю я. — Я могу быть гребаным бунтарем.

Мужчина широко улыбается. — Я уверен, что это так, Максим Зайцев.

Моя челюсть сжимается. Мои уши напрягаются, пытаясь уловить, где я могу быть. Мои ноги делают то же самое, слегка шаркая по земле, чтобы посмотреть, ощущаю ли я отчетливую текстуру — дерево, гравий, траву — что-нибудь, что могло бы помочь мне понять, где я нахожусь.

Но пол мне мало что говорит. Он просто гладкий и твердый. Возможно, ламинат. Так что, вероятно, я внутри. Тишина тоже говорит больше, чем следовало бы. Там ничего нет — ни фоновых звуков уличного движения, ни чего-либо еще. Итак, я нахожусь внутри, в каком-то тихом месте.

Однако на заднем плане слышится неясный гул механизмов — возможно, мягкое жужжание флуоресцентного освещения. Свечение, которое я слабо вижу сквозь тонкую сетку мешка у себя на голове, подтверждает это.

— Но мы здесь не для шуток, — ворчит мужчина, громко затягиваясь сигаретой.

— Тогда как насчет того, чтобы ты перестал играть в гребаные игры, — рычу я. — И просто скажи мне, почему я