Следствие ведет Мальвина - Татьяна Миненкова

и смотрю на него спящего — такого самоуверенного и сильного обычно, и такого уязвимого сейчас. Растрепанные волосы, приоткрытые губы, отпечаток подлокотника на щеке и босые ноги, выглядывающие из-под пледа.

«Сейчас это мальчик. Тот самый, который в тринадцать лет остался один и считает, что это навсегда» — доверительно сообщает мне сестра.

— Я не собираюсь его жалеть, — шепчу я в ответ, на цыпочках подходя ближе к Семенову еще на шаг.

«И не вздумай, этого он тебе никогда не простит. Его не нужно жалеть, но можно любить».

Узнаю свою сестру, которая всегда подбирала бездомных щенков и котят и пристраивала их потом в добрые руки. Хорошо, что хотя бы это её качество мне не передалось. Сообщаю ей одними губами:

— В отличие от тебя, я в это не верю и никогда не испытывала необходимости любить кого-то.

Любовь — это для глупых мечтателей. Я предпочитаю мыслить другими категориями — рационально и трезво. И не нуждаюсь в наличии рядом человека, с чьим мнением нужно считаться.

«Потому что у тебя всегда была я, но больше нет, — отвечает Ри серьезно и строго. — Тебе пришлось бы понять это после моей свадьбы, но судьба решила иначе».

Ну вот опять. Не любовь, так судьба. Я театрально закатываю глаза, но молчу. Мне её не переубедить. Будет лучше, если каждая из нас останется при своем мнении. Но вместо того, чтобы отойти от Семенова, я опускаюсь на корточки у дивана. Кажется, даже во сне он продолжает работать. Трепещут ресницы, движутся зрачки под тонкой кожей век и хмурятся брови, обозначив на лбу привычную вертикальную складку.

«Такое можно разгладить только поцелуями, — с усмешкой констатирует Ри, когда я осторожно касаюсь Костиного лба указательным пальцем. — Попробуй — увидишь, что я права».

Но я не собираюсь пробовать ничего подобного. Наоборот, одергиваю руку, словно обожглась, поправляю скомканный плед и всё же ухожу в ванную. Умываюсь и чищу зубы, стараясь не думать ни о словах сестры, ни о том, что Семенов вызывает во мне странные и очень противоречивые чувства. Нужно искать убийцу, а не отвлекаться на всякую чушь.

— Доброе утро, Мальвина. — Заспанный и взъерошенный Костя заглядывает в кухню, когда я заканчиваю жарить сырники.

Если Ринка права, он почти не спал. Выглядит Семенов помятым и уставшим. Невозмутимо пожелав хозяину квартиры доброго утра в ответ, я интересуюсь:

— Поздно приехал? Не слышала, когда ты вернулся.

Широко зевнув, он потягивается, почти достав пальцами люстру:

— Была крупная реализация по наркотикам, а потом разбой.

Пока Костя умывается, я накрываю на стол. В этот раз сама наливаю кофе нам обоим. Жмурюсь от обманчиво-тёплых солнечных лучей, пробивающихся в окно. Вчера дождь еще молотил по подоконникам, а за ночь мороз сковал льдом лужи. Шуша с щелканьем стачивает друг о друга зубы, она холод не любит, но на подоконнике, рядом с батареей, ей тепло.

— Какие планы на сегодня? — любопытствует Семенов, устроившись за столом.

Он шумно вдыхает запах кофе и сырников. Даже веки на секунду прикрывает от удовольствия. Видно, что завтрак улучшил Косте настроение и он постепенно превращается в себя прежнего, несмотря на недосып.

— Искать убийцу, — хмыкаю я и хмурюсь: — Как обычно. У тебя ведь нет никаких новостей по делу Рины и Саши?

— Раздобыл в отделе кадров список сотрудников, — отчитывается Семенов, отпивая кофе. — С большинством я знаком лично, поэтому пробую исключить тех, кто вряд ли имеет отношение к убийству и предоставить тебе оставшихся — потенциально подходящих.

— Только делать это нужно осторожно, не поднимая лишнего шума, — предупреждаю я, разрезая сырник на кусочки.

— Обижаешь, Старлей Очевидность, — усмехается он. — За столько лет оперативной работы я научился проявлять любопытство незаметно.

Понимаю вдруг, что Костина несерьезность не только перестала удивлять, но и стала восприниматься как должное. Он не может иначе и привык воспринимать жизнь через призму юмора, преимущественно черного. Не важно даже, в результате чего Семенов стал таким: был изначально или обтесался жизнью. Просто он такой.

«Отлично, — радуется Ри. — ты научилась принимать Костю таким, какой он есть. Осталось еще признать, что он тебе небезразличен».

Но он безразличен. Со дня на день электрик закончит работу. Я вернусь в свою квартиру, а принимать Семенова буду дозированно и строго по делу. Совместная жизнь — интересный опыт, но я даже скучать по этому периоду не стану.

— Не надумала разжиться запасной курткой? — поддевает Костя в прихожей, обуваясь перед выходом.

— Зачем, если ты обещал вернуть мою? — криво усмехаюсь я, хотя и не верю в то, что норфолк получился привести в прежний вид, просто держусь за надежду, пока она существует.

— Верну, раз обещал. — Поднявшись с банкетки Семенов снимает с вешалки темно-коричневую куртку-пилот с мягкой овчиной на изнанке. — Возьми пока мою.

Она оказывается качественной, хоть и не брендовой. Давит приятной тяжестью — словно кто-то положил на плечи тяжелые теплые ладони. Я ни разу не видела Костю в гражданской одежде, за исключением домашней футболки и широких спортивных штанов, но представить его в этой куртке получается легко.

— Неплохо, — констатирует он, оглядывая меня в обновке, сидящей наподобие укороченной дубленки-оверсайз. Не выдержав, Семенов снова усмехается: — На первом курсе нам выдавали огромные бушлаты не по размеру, выглядело примерно так же.

Кажется, воспоминания, которые мой внешний вид в нём вызвал — приятные, поэтому я не обижаюсь. Хмыкнув, закатываю длинные рукава и собираюсь дополнить образ шапкой и шарфом, но в этот момент из подъезда доносится неожиданный шум, а приглушенная фраза «Алина, открой, пожалуйста, нам нужно поговорить» и следующий за ней стук, мгновенно объясняют происходящее. Для меня, но не для Семенова.

Костя взглядом выражает недоумение, а я пытаюсь подавить в себе желание спрятаться здесь и никуда не выходить. Но Олег стучит в дверь и повторяет достаточно громко «Алина, пожалуйста!» Теоретически, спрятаться действительно можно, потому что ломится незваный гость в дверь моей квартиры, которая сейчас пуста, но практически…

«Поговори с ним, Ли, — негромко просит Ринка, не оставляя мне выбора. — Поговори, пожалуйста, ради меня».

Это запрещенный приём. Сестра знает, что ей я не откажу, а я знаю, что Фомин — тот, кто всё ещё держит её здесь. Не я, он. Ри любит его, по-настоящему. Просто в его голову ей не влезть, а в мою — пожалуйста. Поэтому с