Потусторонние истории - Эдит Уортон

наверняка не вызвал бы ни понимания, ни доверия. Она просто-напросто сочла бы меня «чудаком» – и была бы далеко не единственной. Поэтому моей первой задачей по возвращении в Нью-Йорк было убедить всех в том, что я всецело восстановил свое душевное и физическое здоровье; общение с Мэри Паск едва ли для того подходило. Учитывая обстоятельства, разумнее всего было попридержать язык.

Спустя время меня все же начали одолевать мысли о могиле. Позаботилась ли Грейс надлежащим образом о надгробии? Заброшенный вид дома заронил во мне подозрение, что она, похоже, ничего в этом отношении не сделала: просто отложила все хлопоты до того, как доведется поехать в Европу. «Грейс такая забывчивая», – сетовал несчастный призрак… Не было решительно никакого вреда в том, чтобы (тактично) намекнуть об уходе за могилкой. Более того: меня начала мучить совесть, что я не вернулся и лично не проверил, в каком она состоянии.

Грейс и Гораций, по обыкновению, приняли меня с искренним дружелюбием, и вскоре я взял в привычку заглядывать к ним на ужин – особенно когда полагал, что других гостей не намечалось. Тем не менее возможность обсудить волновавшую меня тему представилась не сразу – ждать пришлось не одну неделю. И вот однажды вечером, когда Гораций ужинал с приятелями в чисто мужской компании, я застал Грейс дома одну. Я обратил внимание на фотографию ее сестры – старую и выцветшую, которая, казалось, смотрела на меня с упреком.

– Кстати, Грейс… – неуверенно начал я. – Не помню, говорил ли вам, что накануне своего тяжелого рецидива я таки заезжал к вашей сестре.

Миссис Бриджворт мгновенно оживилась.

– Нет, вы об этом не упоминали! Как мило, что вы туда наведались! – Глаза ее привычно увлажнились. – Я ужасно рада это слышать! – Она понизила голос и почти шепотом спросила: – И что же, вы видели Мэри?

Вопрос застал меня врасплох. Я непонимающе глядел на пухлое, залитое необременительными слезами лицо Грейс.

– Я все чаще корю себя, что забросила дорогую сестру, – добавила она дрогнувшим голосом. – Но прошу вас, расскажите – мне не терпится услышать все подробности.

В горле у меня пересохло; я почувствовал себя почти так же, как в присутствии самой Мэри Паск. Раньше я не припоминал за Грейс Бриджворт никаких странностей. Наконец я заставил себя разжать губы.

– Что ж, я, право, не знаю… – Я через силу улыбнулся.

– Так вы ее видели?

Я кивнул, продолжая улыбаться.

Грейс внезапно спала с лица – буквально осунулась на глазах!

– Сестра что, плохо выглядит? И вы не хотите меня расстраивать, да? Неужели она так переменилась?

Я покачал головой. По правде говоря, меня поразило, сколь мало изменилась мисс Паск. Разница между живой и мертвой Мэри на поверку оказалась несущественной – не считая того, что после кончины она выглядела более реальной, чем при жизни.

Грейс по-прежнему жадно всматривалась мне в лицо.

– Вы должны все рассказать, – умоляла она. – Знаю, мне давно следовало туда съездить…

– Да уж, пожалуй… – Я замялся. – Хотя бы о могилке позаботиться…

Хозяйка села прямо, не спуская с меня глаз. Слезы высохли, озабоченность медленно сползла с лица, уступив место выражению ужаса. Она осторожно, почти боязливо протянула руку и накрыла ею мою.

– Дорогой мой… – начала она.

– К сожалению, – прервал я, – сам я могилу так и не увидел… потому как слег на следующий же день.

– Да, да, разумеется. Я понимаю. – Она помолчала, затем неожиданно спросила: – Вы уверены, что вообще туда ездили?

– Уверен ли? Помилуй Бог! – Настала моя очередь удивленно на нее воззриться. – Вы намекаете, что я не окончательно пришел в себя?

– О нет, что вы… конечно нет… Но я не понимаю…

– Чего не понимаете? Я заходил в дом… и все видел, кроме… кроме могилы Мэри.

– Могилы Мэри?! – Грейс вскочила и попятилась к стене, прижимая руки к груди. Несколько мгновений она смотрела на меня во все глаза, затем нерешительно шагнула обратно. – Хотя, погодите… что, если вы… – Наполовину с опаской, наполовину с облегчением она приблизилась, все так же не спуская с меня глаз. – Быть может, вы просто не слыхали?

– О чем?

– О том, что было напечатано во всех газетах! Вы их вообще читаете? Я порывалась вам написать… По-моему, даже писала… во всяком случае, подумала точно: «Он наверняка прочел в газете». Вы же знаете, как лень мне браться за перо…

– Так о чем писали газеты?

– Ну как же, что она не умерла… Мэри жива, друг мой! Никакой могилы нет! У нее был каталептический транс… редчайший случай, по словам докторов. Неужели она не рассказала вам при встрече? – Миссис Бриджворт залилась истерическим смехом: – Уж, во всяком случае, не преминула сообщить, что жива?

– Н-нет… – заикаясь, ответил я, – этого она не сказала.

Мы потом еще долго говорили – Гораций вернулся далеко за полночь. Грейс никак не могла успокоиться и все твердила, что то был единственный раз, когда бедная Мэри попала в газеты.

Я сидел и терпеливо слушал, не испытывая ни малейшего интереса к ее болтовне. Меня с тех пор вообще ничто связанное с Мэри Паск больше не интересовало.

1926

Привороженный

I

Снег по-прежнему валил, когда Оррин Босворт, владелец фермы к югу от Сирого Холма, подкатил сани к воротам Сола Ратледжа. Он был страшно удивлен, завидев впереди еще пару саней, из которых вышли два закутанных по самые уши человека. Босворт изумился еще больше, узнав в них пастора Хиббена из Норт-Ашмора и Сильвестра Бранда – вдовца со старой фермы Медвежий Утес, что на склоне Сирого Холма.

Жители округа Хемлок нечасто заезжали в ворота Сола Ратледжа, да еще посреди зимы, да еще (как сам Босворт) по приглашению миссис Ратледж, которая даже в их нелюдимом краю слыла женщиной замкнутой и неприветливой. Происходящее взволновало бы и менее впечатлительного парня, чем Оррин Босворт.

Пока он въезжал во двор между ветхими белыми столбами с витыми вазонами, другие двое уже заводили лошадей в сарай. Босворт вошел следом, привязал своего коня, и все трое принялись отряхивать с себя снег и растирать закоченевшие пальцы.

– Как жизнь, пастор?

– Приветствую, Оррин…

Мужчины пожали друг другу руки.

– Здоро́во, Босворт, – буркнул Сильвестр Бранд. Он вообще не отличался радушием, а тут еще возился с уздечкой и попоной.

Оррин, самый из них молодой и общительный, повернулся к пастору Хиббену, чье рябое, замшелое лицо с вечно прищуренными глазками отпугивало все же меньше, нежели рубленая физиономия Бранда.

– С чего бы это