Потусторонние истории - Эдит Уортон

– Да, почитай, уж год как.

– Господи, Твоя воля! Выходит, с тех самых пор?..

– Да вы на него-то посмотрите! – вмешалась жена.

Трое мужчин опустили глаза.

Минуту спустя, худо-бедно взяв себя в руки, Оррин взглянул на пастора.

– Пусть Сол сам все расскажет. Разве нас не затем позвали?

– Верно, – кивнул пастор и повернулся к Ратледжу. – Попробуй рассказать все по порядку… когда это началось?

Повисло очередное молчание. Затем Ратледж крепче стиснул тощие колени и, по-прежнему устремив перед собой стеклянный немигающий взгляд, заговорил.

– Ну, значит… Дело давнее. Я еще и на миссис Ратледж женат не был… – Голос Сола звучал механически, будто ему надиктовывал или даже говорил за него кто-то другой. – Знаете, – добавил он, – мы с Орой собирались пожениться.

Сильвестр Бранд вскинул голову.

– Это как понимать? – перебил он.

– Встречались мы с ней. Она еще девчонкой была, только мистер Бранд ее отослал. А когда она вернулась – года три прошло, – я уже был женат.

– Так и есть, – пробурчал Бранд и вновь погрузился в раздумья.

– Ты виделся с ней после ее возвращения?

– С живой? – переспросил Ратледж.

Собравшиеся невольно содрогнулись.

– Ну… разумеется, – неуверенно ответил пастор.

Ратледж на мгновенье задумался.

– Один раз… Было много народу. На ярмарке в Стылом Крае.

– Вы с ней говорили?

– Всего минуту.

– О чем же?

– Она сказала, что болеет и скоро умрет, – отвечал он надтреснувшим голосом. – И что после смерти вернется ко мне.

– И что ты ответил?

– Ничего.

– А подумал что?

– Да тоже ничего. А как услыхал о ее смерти, тотчас вспомнил – думаю, это она меня позвала.

Он облизнул пересохшие губы.

– Позвала в ту заброшенную лачугу у пруда? – Ратледж едва заметно кивнул, и пастор уточнил: – Откуда ты знал, куда идти?

– Она меня туда… манила.

Наступила долгая пауза. Босворт почти физически ощущал мучительную тяжесть, с которой все подыскивали следующий вопрос. Миссис Ратледж раз или два разжала и сжала тонкие губы, как выброшенная на берег устрица в надежде на скорый прилив. Ратледж ждал.

– Ну так что, Сол, – внезапно нашелся пастор, – расскажешь нам, что было дальше?

– Это все. Больше рассказывать нечего.

Пастор понизил голос:

– Стало быть, она тебя манит?

– Ну да.

– И часто?

– Когда как…

– Ну хорошо, она тебя манит, но сам-то ты что ж? Не в силах удержаться?

Ратледж первый раз устало повернул голову к собеседнику. Призрачная улыбка коснулась его бескровных губ.

– Без толку. Она не отстанет…

Снова воцарилось молчание. О чем еще в такой ситуации спрашивать? Присутствие миссис Ратледж исключало сам собой напрашивающийся вопрос. Пастор Хиббен пребывал в явном смятении. Наконец он заговорил строгим голосом:

– Ты согрешил, Сол, и сам это знаешь. Ты пробовал молиться?

Ратледж покачал головой.

– А не помолиться ли нам прямо сейчас?

Ратледж наградил духовного отца равнодушным взглядом.

– Ежели вам, ребята, помолиться охота, я не прочь, – сказал он.

Миссис Ратледж не выдержала:

– Молитвы тут не помогут! В таких делах от них никакого проку. Не затем я вас звала. Вы, пастор, чай, не забыли прошлый случай в приходе, хоть с тех пор и минуло тридцать лет. Помните Лефферта Нэша – помогли ему молитвы? Я была еще ребенком, но прекрасно помню, как родичи зимними вечерами судачили о Лефферте Нэше и Ханне Кори. Ей вогнали кол в грудь – вот что его исцелило!

Босворт громко ахнул.

Сильвестр Бранд поднял голову.

– К чему припоминать ту давнишнюю историю, разве у нас такой же случай?

– А разве нет? Разве моего мужа не захороводили, как того Лефферта? Пастор вон знает…

Хиббен нервно заерзал на стуле.

– Грех это, – повторил он. – Допустим, ваш муж совершенно искренне считает себя «привороженным». Но как доказать, что… покойница – призрак бедной Оры?

– Доказать? Вам мало его собственных слов? И того, что она сама ему призналась? И того, что я их видела?! – Миссис Ратледж почти срывалась на крик.

Трое мужчин совсем притихли. И тут ее прорвало:

– Кол в грудь! Проверенное средство – и единственное! Пастор знает!

– Тревожить мертвых – грех.

– По-вашему, пусть живые чахнут, как чахнет мой муж? Это, по-вашему, не грех?!

Она вскочила и выхватила семейную Библию из корзины в углу. Грохнув книгой об стол и смочив слюной синюшный кончик пальца, она принялась судорожно листать страницы. Дойдя до нужной, придавила ее рукой, как каменным пресс-папье.

– Вот, пожалуйста, – сказала она и заунывным голосом прочла: – «Ворожеи не оставляй в живых». Исход, между прочим, – добавила она, для пущей убедительности оставив книгу раскрытой.

* * *

Босворт по очереди переводил беспокойный взгляд на сидящих за столом. Будучи моложе остальных, он жил в ногу со временем и не сомневался, что в каком-нибудь трактире Ялого Луга они с приятелями просто посмеялись бы над подобными байками. Однако недаром он родился в тени Сирого Холма и все детство мерз и голодал в лютые зимы округа Хемлок. После смерти родителей Оррин взял на себя управление фермой и сумел увеличить доходы, усовершенствовав методы хозяйствования и снабжая растущий поток летних постояльцев, прибывающих по Стоутсбери-роуд, молоком и овощами. Он был избран членом управления Норт-Ашмора и, несмотря на молодость, достиг солидного положения в округе. И все же прошлое пустило в нем глубокие корни. Он помнил, как его еще мальчонкой дважды в год возили на унылую ферму, что на холме за владениями Сильвестра Бранда, навестить материну тетку. Крессидору Чени много лет держали взаперти в пустой комнате с железными решетками на окнах. Маленький Оррин знал Крессидору седой старушкой, которую ее сестры к приезду гостей «приводили в порядок». Мальчик недоумевал, для чего на окнах решетки.

«Она как канарейка в клетке», – сказал он как-то матери.

Подумав немного, та ответила:

«Наверное, тете Крессидоре и в самом деле живется одиноко».

В следующий раз, когда они отправились на гору, мальчик вез канарейку в деревянной клетушке. Ему не терпелось порадовать старую тетю.

При виде пташки застывшее лицо Крессидоры просияло, глаза заблестели.

«Мое», – прохрипела она, накрыв клетку маленькой костлявой рукой.

«Конечно, тетя Кресси», – кивнула растроганная миссис Босворт.

Тут птица, испугавшись тени от руки, переполошилась и забила крыльями. Умиротворенное лицо тети Крессидоры мгновенно исказилось.

«Ах ты, чертовка!» – завизжала она, вытащила перепуганную птичку и свернула ей шею. Малыша Оррина потащили из комнаты, а тетка все визжала: «Чертовка! Чертовка!», выдергивая из теплого тельца перья.

Спускаясь с холма, мать не переставала плакать, приговаривая: «Никому не говори, что бедная тетушка не в своем уме, иначе ее заберут в психушку, что в Ялом Луге, и на весь наш род