Потусторонние истории - Эдит Уортон

Пока я сокрушался о своей забывчивости, я потерял ориентацию и уже не помнил, где находится дверь. Я по очереди пошарил в карманах, ища спички – но откуда им было взяться, если доктора строго-настрого запретили мне курить? Отсутствие спичек вызвало досадное чувство беспомощности; я начал было прокладывать себе путь на ощупь, избегая невидимой мебели, как вдруг на шершавую стену лестницы упал свет. Проследив за его направлением, я увидел на площадке над собой фигуру в белом: кто-то смотрел вниз, заслоняя свечу рукой. У меня кровь застыла в жилах – фигура до странности напоминала Мэри Паск, какой я знавал ее прежде.

– А, это вы! – донесся до меня надтреснутый голос, похожий не то на старушечье кваканье, не то на мальчишеский фальцет.

Белая фигура начала неуклюже спускаться, шелестя просторным одеянием; звука шагов по деревянным ступеням я не услышал. Ничего удивительного! Я взирал на жуткое видение, не в силах проронить ни слова. «Никого там нет, – убеждал я себя, – ровным счетом никого. Это все несварение желудка, или зрение шалит, или еще какой изъян в организме…»

Однако свеча, без сомнения, горела, она приблизилась и осветила пространство вокруг. Я оглянулся по сторонам и заприметил дверную ручку. Вы же понимаете, я своими глазами видел телеграмму и Грейс в крепе…

– Что с вами? Вы нервничаете? Уверяю вас, вы нисколько меня не побеспокоили! – проскрипела белая фигура и, слабо усмехнувшись, добавила: – Последнее время ко мне мало кто заглядывает…

Теперь она окончательно спустилась и встала против меня, дрожащей рукой подняв свечу и всматриваясь мне в лицо.

– А вы не изменились – во всяком случае, не так, как того можно было ожидать. Чего не скажешь обо мне, верно? – печально хмыкнула она и вдруг коснулась моей руки. Я опустил глаза с мыслью: «Вот тут-то меня не проведешь».

Я всегда обращаю особое внимание на руки. Ключ к характеру, который другие ищут в глазах, очертании губ, форме черепа, я нахожу в изгибе ногтей, линии кончиков пальцев, в том, как ладонь, цветущая или бледная, гладкая или морщинистая, переходит в запястье. Я отчетливо помнил руки Мэри Паск – карикатуру на нее саму: пухлые и розовые, но преждевременно увядшие и бесполезные. Одна из них, вне всякого сомнения, легла мне на рукав: теперь она сморщилась и стала похожа на те пятнистые поганки, которые при малейшем прикосновении превращаются в прах… О Господи, в прах!

Я воззрился на морщинистые пальцы с тупыми кончиками – раньше нежно-розовые, а теперь посиневшие под желтеющими ногтями, – и все мое естество пронзил ужас.

– Проходите же, проходите, – просипела она, склонив седую неопрятную голову набок и хлопая выпученными глазами. Хуже всего было то, что она продолжала по-детски неумело и неуместно кокетничать. Она потянула меня за рукав, будто зацепила стальным тросом.

Мы вошли в комнату, где все оставалось «нетронутым» – так говорят в подобных случаях? Обычно, когда человек умирает, жилье приводят в порядок, мебель распродают, какие-то памятные реликвии отправляют родственникам. Здесь же, в силу некой нездоровой набожности (предположительно, по указанию Грейс), все осталось таким, каким, вероятно, было при жизни хозяйки. Я не был настроен подмечать детали, но в слабых бликах свечи мелькнули потрепанные подушки, разнородные медные горшочки и ваза с увядшей веткой какого-то растения. Интерьер настоящей Мэри Паск.

Белеющая фигура пересекла комнату и приблизилась к камину, зажгла еще две свечи, а третью поставила на стол. Никогда не считал себя суеверным, но – три свечи?! Едва отдавая себе отчет в том, что делаю, я поспешно наклонился и задул одну из них. За спиной раздался смех.

– Три свечи? Вас до сих пор смущают такие пустяки? Меня, знаете ли, они больше не заботят. – Она усмехнулась. – Это такое облегчение… такое ощущение свободы…

К бегущим у меня по спине мурашкам добавились новые.

– Ну же, присядьте со мной рядом, – умоляющим голосом произнесла она, опускаясь на софу. – Я целую вечность не видела живой души!

От последних слов меня бросило в дрожь, а когда она откинулась на спинку белого дивана и поманила своей непогребенной рукой, у меня и вовсе возникло желание повернуться и убежать. Однако застывшее в отблесках свечи старческое лицо с неестественно красными щеками, похожими на восковые яблоки, казалось, уличало меня в трусости, напоминая, что, живая или мертвая, Мэри Паск не обидела бы и мухи.

– Садитесь же! – настойчиво повторила она, и я примостился на противоположном краю софы. – Так любезно с вашей стороны… Вас, должно быть, понудила Грейс? – Она опять хихикнула; неуместный смех то и дело прерывал ее речь. – Надо же! Поистине небывалое событие – со времени моей смерти, знаете ли, никто не заходит.

На меня словно опрокинули ведро холодной воды; я посмотрел на нее в упор – и встретил привычный обезоруживающий взгляд. Я откашлялся и заговорил, что стоило невероятных усилий:

– Вы… живете здесь одна?

– Ах, как приятно слышать ваш голос! Я все еще помню голоса, хотя теперь их почти и не слышу, – задумчиво прошелестела она. – Да, одна. Старая прислуга, которую вы видели, уходит на ночь к себе. Не хочет оставаться тут в темноте… нет мочи, говорит. Смешно, верно? Впрочем, мне все равно, я люблю темноту. – Она наклонилась ко мне, все так же несуразно улыбаясь. – Мертвые быстро с ней свыкаются.

Я вскочил на ноги, издав нечленораздельный вопль. Продолжать разговор – да что там! – даже смотреть на нее я был не в силах.

– Ох, простите… больно вспоминать? – сочувственно произнесла она; ее глаза заблестели, голова сокрушенно поникла. – Хотя, надо сказать… Я даже рада, что сестра так сильно огорчилась… Я давно мечтала услышать об этом, но не смела надеяться. Грейс такая забывчивая…

Она встала и поплыла по комнате в направлении двери.

«Слава Богу, – мысленно выдохнул я, – уходит».

– Вы бывали тут при свете дня? – спросила она, внезапно обернувшись.

Я замотал головой.

– Здесь удивительно красиво. Вот только днем меня не застать. Пришлось бы выбирать: я или пейзаж. Мне ненавистен свет – от него болит голова. Так что я целыми днями сплю. Как раз пробудилась, когда вы пришли. – Ее улыбка становилась все более уверенной. – Хотите знать, где я обычно сплю? Вон там – в саду! – От ее смеха в жилах застыла кровь. – Есть там один укромный уголок в тени, куда не заглядывает солнце. Порой я