Потусторонние истории - Эдит Уортон

– Вы хотите убедить нас, что убили мужа потому, что он не позволял вам держать собак?

– Я мужа не убивала.

– А кто же его убил? Эрве де Ланривен?

– Нет.

– Тогда кто? Вы можете нам сказать?

– Могу. Собаки…

Тут Анна упала в обморок, и ее вынесли из зала.

* * *

Совершенно очевидно, что адвокат склонял подсудимую к отказу от подобной линии защиты. Быть может, ее сбивчивые объяснения во время их первой личной беседы и показались ему убедительными, но теперь, произнесенные при свете дня в ходе судебного разбирательства на посмешище всего округа, вызвали у него лишь глубочайшие досаду и сожаление, и он был готов без колебаний принести подзащитную в жертву ради спасения своей репутации. Вот только настойчивый судья – движимый скорее любопытством, чем состраданием – явно желал дослушать историю до конца, поэтому на следующий день Анне де Корно было велено явиться и продолжить свои показания.

По словам подсудимой, после исчезновения сторожевого пса месяц-другой все было тихо. Супруг вел себя обычно: она не помнила ничего из ряда вон выходящего. В один из вечеров у замка остановилась лоточница, продававшая всякую всячину. Хотя безделушки Анну не интересовали, она пошла к торговке вместе с горничными и неожиданно для себя поддалась на уговоры и купила помандер[28] в форме груши с благовониями. Однажды она уже видела нечто подобное у цыганок. Помандер был ей совсем не нужен, и она сама не понимала, зачем его купила. Торговка заверила, что его обладатель способен предвидеть будущее, чему Анна, впрочем, не поверила. Придя в свою комнату, она принялась вертеть его в руках, гадая, что за травы источают такой аромат. Открыв защелку, она нашла серую фасолину, завернутую в бумагу; на листочке красовались знакомый ей символ и записка от Эрве де Ланривена, в которой он сообщал, что вернулся и ночью, после захода луны, будет ждать у выхода во двор…

Анна бросила записку в огонь и задумалась. Надвигалась ночь, супруг был дома. Предупредить Ланривена она не могла, и ей ничего не оставалось, как сидеть и ждать…

Тут, как мне кажется, сонная публика в зале суда должна была оживиться. Даже самого дряхлого старика на скамье присяжных не могли оставить равнодушным чувства женщины, получившей подобное сообщение от молодого человека, живущего за двадцать миль, без малейшего шанса предупредить его.

Анна де Корно, как я понял, была женщиной бесхитростной, а потому в тот вечер совершила ошибку, решив усыпить бдительность мужа повышенным вниманием. Спаивать его вином, как это обычно делается, не имело смысла: даже напиваясь, Ив де Корно не терял головы, и если и пил сверх меры, то исключительно потому, что сам того хотел, а не потому, что его соблазнила женщина – уж во всяком случае не жена, к которой он давно потерял всякий интерес. Читая отчет о процессе, я пришел к выводу, что у барона не осталось к ней никаких чувств, кроме ненависти за мнимую измену.

Как бы то ни было, она сделала попытку очаровать мужа, но тот довольно рано пожаловался на головную боль и отправился в кабинет, где иногда спал. Слуга отнес ему чашку глинтвейна и, вернувшись, объявил, что хозяин уснул и не велел беспокоить. Через час Анна приподняла гобелен у двери супруга и прислушалась: из кабинета доносилось ритмичное дыхание. Боясь обмана, она долго стояла босиком в коридоре, приложив ухо к щели… Мерно посапывающий человек за дверью, без сомнения, крепко спал. Успокоившись, она вернулась к себе в комнату и встала у окна, наблюдая, как луна садится за деревья. Луна скрылась; беззвездное, затянутое туманом небо совсем потемнело. Час настал, и баронесса прокралась по коридору мимо двери мужа к лестнице (задержавшись на минуту, чтобы послушать его дыхание). Постояв на верхней площадке и удостоверившись, что за ней не следят, она начала спускаться в темноте. Ступени были такими крутыми и узкими, что приходилось идти очень медленно, чтобы не оступиться. Анна шла с единственной мыслью: открыть дверь, сказать Ланривену, чтобы тот немедленно уезжал, и сразу подняться обратно. Чуть раньше она проверила засов и даже немного его смазала; он все же скрипнул – негромко, но у нее зашлось сердце. Внезапно наверху раздались звуки…

– Какие именно звуки? – переспросил прокурор.

– Голос мужа – он осыпал меня проклятиями.

– И что потом?

– Дикий вопль и удар об пол.

– Где в это время находился Эрве де Ланривен?

– Снаружи, я едва различила его во мраке. Я сказала: «Уходите, ради Бога» – и захлопнула дверь.

– И что дальше?

– Я стояла у подножия лестницы и слушала.

– Что же вы услышали?

– Рычание и возню собак.

(Так и вижу уныние присяжных, разочарование публики и отчаяние адвоката. Опять эти собаки!..)

Дотошный судья не сдался:

– Каких собак?

– Не знаю…

Анна опустила голову и говорила так тихо, что судье пришлось переспрашивать:

– Что значит – не знаете?!

– Не знаю, что за собаки…

Судья не отставал:

– Постарайтесь как можно точнее описать все события. Как долго вы оставались у подножия лестницы?

– Считаные минуты.

– И что тем временем происходило наверху?

– Собаки продолжали рычать и хрипеть. Раз или два муж вскрикнул, в какой-то момент застонал и в конце концов умолк.

– А потом?

– Потом визг и чавканье собачьей стаи, которой кинули на растерзание волка.

(По залу пронесся гул отвращения; заслушавшийся было адвокат вновь предпринял попытку вмешаться. Однако упрямый судья продолжал допытываться.)

– И все это время вы не думали подняться?

– Думала – и поднялась, чтобы их отогнать.

– Кого, собак?

– Да.

– Ну и?..

– Я поднялась в кромешной темноте, нащупала у мужа огниво, высекла искру и увидела его распростертое тело.

– А собаки?

– Собак не было.

– Куда ж они делись?

– Не знаю. Оттуда нет выхода… да и собак в Керфоле нет.

Тут она поднялась, вскинула руки и с протяжным криком рухнула на каменный пол.

Суд пришел в замешательство. Кто-то из присяжных завопил: «Дело явно для служителей церкви!» Лучшего исхода адвокат подзащитной не мог и желать.

После этого процесс увяз в дебрях перекрестных допросов и споров. Все до единого свидетели подтвердили, что в Керфоле нет собак – и не было уже несколько месяцев, поскольку хозяин дома их не терпел. Однако дознание никак не могло прийти к согласию по поводу ран убитого. Один фельдшер признал в них следы укусов. Вновь заговорили о колдовстве, и представители обеих сторон забросали друг друга томами по некромантии.

В конечном