(не)бездушные - Мира Штеф

Я повернулась к нему спиной и укрыла голову одеялом. Закрыла глаза и тут же открыла, потому что перед ними тут же вспыхнули воспоминания о изнасиловании! Меня всю заколотило, а на глазах появились слезы. Почему я должна все это испытывать? Чем я заслужила? Что сделала не так?

Сон как рукой сняло, и я просто стала лежать с открытыми глазами, пытаясь думать о другом. Горецкий договорил с кем-то по телефону и сел обратно в кресло. Я легла на спину, но на чудовище не смотрела, уставившись в потолок. Было дурно от всего. Он посидел молча пару минут, а потом перевел на меня задумчивый взгляд и шумно выдохнул.

— А ты не наврала мне, детка, когда сказала, что не знаешь своего папашу! — озадаченно сказал Горецкий, стуча телефоном по колену.

— Зачем мне было врать? — задала я логичный вопрос.

— Ты еще не знаешь, на что могут пойти люди, чтобы спасти себя! Я много чего насмотрелся за свои годы и знаю, о чем говорю! И не таких сказок можно придумать! Тут человечек сказал мне, что твой папаша с ума сходит от твоего отсутствия. Переживает! Как-то прознал что ты в больничке! Рвется к тебе!

Сердце невольно забилось быстрее, хоть нежности к новоиспеченному отцу я сильной не испытывала, но сильно захотелось его увидеть. Его добрые и мудрые глаза…

— Я смотрю, моя девочка оживилась от этой новости? Хочешь увидеть папочку? — снова, с былой мерзостью в голосе заговорил Горецкий, и меня словно облили ушатом холодной воды. Только я подумала, что Горецкий станет немного адекватнее, учитывая произошедшее, как он снова вернул на место свой облик психопата! Я нахмурилась и перевела взгляд на стену, чтобы не видеть его. — Ну-ну! Ладно тебе! Не психуй! Когда-нибудь я позволю вам встретиться. Если будешь вести себя хорошо!

«Сволочь! Ненавижу!» — повторяла я сама себе, чувствуя болезненный ком в горле. Как же можно быть настолько мерзким и расчетливым⁈

— Может пора бы уже и домой? Врач сказала, что ты можешь продолжить лечение дома! Хватит уже этих больничных стен! — раздраженно бросил Горецкий и поднялся, намекая на то, чтобы я делала тоже самое. — Ты сама поднимешься или тебя отнести в машину?

Еще спрашивает? Но даже если бы у меня отваливались ноги, я бы предпочла идти сама, ползком или же на корточках, чем у него руках!

Приняв свое положение, я взяла себя в руки и откинула в сторону одеяло. Собралась с духом и заставила тело двигаться, не спеша поднимаясь с койки. Движение за движением — и я оказалась на ногах. Стоять в одной ночной рубашке перед Горецким было невыносимо. Казалось, все просвечивается и я совсем голая. Я сжалась и руками попыталась хоть как-то спрятать тело. Горецкий оглядел меня с ног до головы и вскинул бровь. Неужели он оценил то, что сделал? Потом прошел вперед к выходу, снял с вешалки черную шубу, взял под ней короткие сапожки и вернулся с вещами ко мне.

— Прикупил по дороге! — заявил Горецкий, словно купил яблоко, а не шубу. — Надевай, на улице метель!

Я, не говоря ни слова, позволила ему надеть ее на меня и мгновенно ощутила тепло и весомую тяжесть этого мехового изделия. Шуба была нелегкая, а для ослабленного организма и вовсе тяжелая! Дышать стало сложновато, захотелось ее сразу же сбросить. Сапоги оказались впору. Легкие угги, теплые и удобные.

— Пойдем! Нас ждут у черного входа.

И мы пошли. Я еле шла. Между ног все болело, а в ногах не было сил. Голова кружилась, и белые стены как никогда давили на меня. Внутри появлялась тошнота, хотелось поскорее оказаться на свежем воздухе. Мы шли по длинным коридорам, под пытливыми взглядами пациентов, что сновали мимо палат, и медсестер, что сидели за высокими стойками. Горецкий по-хозяйски поддерживал меня за талию, не давая упасть, и сейчас это было как нельзя кстати. Открыл дверь на улицу, в лицо тут же подул свежий морозный ветер вперемешку с мелким снегом. Хмурая погода морально давила, а ветер хлестал волосами по лицу. Как и говорил Горецкий, у входа нас уже поджидали. Черная машина и двое крепких ребят стояли возле нее. Мне открыли дверь, и я с трудом забралась в салон.

Горецкий сел рядом со мной. Взял мои руки в свои и приказал ехать. Через десять минут мы были в знакомом доме, в известной квартире. С того момента в ней ничего не поменялось. Тяжелая атмосфера, давящие стены. Разбросанные вещи так и остались на полу, напоминая о случившемся.

Горецкий снял с меня шубу и на удивление помог снять обувь. Оказавшись босиком, я ощутила холод.

— Я заказал нам доставку с ресторана. Сейчас поужинаем и можем отдохнуть, — сообщил Горецкий, снимая с себя пальто и вешая его на вешалку в шкаф.

— Я бы пошла спать! — осторожно сказала я, надеясь, что отказом от ужина я не выведу его из равновесия, поэтому добавила: — Если можно…

Горецкий замер и задумался, нахмурившись. Я напряглась.

— Ладно. Спальня в твоем распоряжении! — ответил Горецкий сдержанным тоном. Явно он был недоволен тем, что я опять открыла рот и стала перечить его планам.

Пока он не разозлился, я быстро прошла в комнату и закрыла за собой дверь. В комнате все было на тех же местах. Вещи Горецкого валялись возле кровати. Кровать с расправленным покрывалом и скомканым постельным бельем, на котором темным пятном разлилась моя кровь.

Глава 48

Ее было немного, но она напомнила мне об испытанной боли. Вряд ли я когда-либо добровольно соглашусь лечь с Горецким в постель, зная, что меня ждет! Хорошо хоть у меня будет время на передышку от близости с ним, иначе можно было бы с легкостью сойти с ума!

Не желая спать на окровавленной кровати, я сняла испачканный пододеяльник и накрыла постель покрывалом. Одежду, что лежала на полу, я тоже убрала в сторону, стараясь максимально скрыть воспоминания о своей боли. Больничную рубашку до жути хотелось снять, но поменять ее не было на что, так что пришлось лечь в ней. Укрыла себя покрывалом и закрыла глаза, прислушиваясь к тому, что происходит за дверью.

Горецкого не было слышно, и от этого становилось жутко. Вдруг он решит прийти сюда и лечь вместе со мной? Или начнет снова приставать! Он же психопат, от него можно ожидать всего, чего угодно! Но никто