Ни днем, ни ночью - Лариса Шубникова

— Скорее небо упадет на землю, — Раска ударила чернобрового ногой по коленке, обрадовалась тому, как громко он взвыл. — Найдут меня, а тебе, пёс, горло перережут.

— Ты про Хельги Тихого? Своего жениха? Поверь мне, он уже никогда не вернется. Мои люди дождутся конца боя, и если он не погибнет от меча, метко пущенная стрела сделает дело. Можешь прощаться с ним уже сейчас, он почти мертвец.

— Змей! Язык твой ядовитый! Врешь! Все врешь! — Раска крепко смазала обидчику по уху.

Арефа промолчал, улыбнулся, будто не боли ему причинила, а приласкала, а через миг замахнулся и ударил в ответ.

В глазах у Раски потемнело, а послед — померкло.

Глава 26

— Раска, очнись, — Голос тихий, да будто не человечий, прошелестел над поляной.

Уница подняла голову с земли, огляделась; Арефа сидел рядом, прислонясь спиной к стволу, поодаль трое ражих воев обихаживали коней.

Светлая ночь, теплая и безветренная, укрыла землю, подарила тишины, но тьмой не наказала: Раска узнала место, куда привезли ее обидчики. С того затревожилась: далече от града, а стало быть, на помощь не позовешь, криком делу не поможешь.

Вмиг тоской окутало, а послед — горем. Тяжко далось Раске молчание, средь какого слышался только стук ее сердечка, шептавшего: «Олежка в беде!». Хотела уница взвыть, но сдюжила, не пожелала молить о пощаде чернобрового Арефу: знала, поди, норов его чудной и страшный, чуяла — лишь посмеется цареградец, какой не ведал ни доброты, ни жалости.

Испугавшись неизвестности и грядущей беды, Раска вспыхнула злобой, да и потянулась к чернобровому: уж очень хотелось вцепиться тому в волоса, расцарапать смуглые щеки. Но вот диво, едва коснулась головы Арефы, как рука прошла сквозь нее, словно не плоть хватала уница, а воздух.

— Щур меня, — прошептала испуганно, а послед пнула ногой, хотела угодить в царегородца, но не смогла, наново попала в пустоту.

— Уймись и послушай меня. — И снова чудной голос. — Ты сейчас ни жива, ни мертва. Ни в яви, ни в нави, а меж ними.

Раска обернулась и обомлела; близ нее стоял долгобородый старик в богатой шапке, да с рогами!

— Велес Премудрый, ты ли? — хотела встать, а тело непослушное, будто прилипло к земле: руки отяжелели, ноги и вовсе отнялись.

— Пришел к тебе, как и обещался, — скотий бог глядел смурно и тревожно. — Зарок тебе давал на дороге, что помогу, когда сердце твое станет рваться на части. Время пришло, Раска.

— Премудрый, какое время? — спрашивала уница, уж разумея, что беда явилась, но не та, какую можно выплакать да тем и прогнать.

— Выбрать должна кому жить, а кому уйти за мост. Выручу тебя, сгинет Олег, спасу его — ты умрешь, — Велес смотрел без злости, в очах его видела Раска жалость вящую.

— Зачем слова такие говоришь? Почто? Премудрый, такого быть не может. Олег жених мне, люблю его, а он — меня. Нам вместе быть, вместе жить! Какой мост? Ошибся ты! — Раска спорила, разумев уж, что слово бога верное.

— Ты и сама знаешь. А если не знаешь, так чуешь, — вздохнул Велес.

— Погоди, так нельзя! — вскрикнула! — Не отнимай моё! Сколь ждала его, сколь во тьме жила, а теперь утратить⁈ Чем обидела тебя? За что недоля такая? Не я ли требы клала, не я ли всякий день благо тебе дарила?

— Ты долг с меня требуешь? — голос Велеса взвился грозно. — Ты мое семя*, но с богами не торгуются. Посиди, раздумай. А я обскажу, какой судьбы ждать вам обоим.

— Погоди, постой! — уница кричала, рвалась из незримых пут. — Молчи! Слушать не хочу!

— Придется, милая, — Велес подошел ближе, присел рядом и положил тяжелую длань на Раскино плечо. — Я помогу Олегу: меч его не тронет, стрела облетит. Но быть тебе в неволе. Отвезет царегородец к Мелиссину, тот тебя сосватает, да ты не смиришься, убьют тебя за долгий язык и норов неуемный. Прикинешься покорной, но и тогда не выживешь. Тоска сточит, сама на себя руки наложишь.

— Молчи, молчи… — скулила Раска.

— Если помогу тебе, Олегу не жить. Стрела угодит в глаз. Умрет быстро, без мук.

— Могучий, что хочешь сделаю, оставь нас в яви! Только слово молви, все тебе отдам! Все! — рыдала уница, безысходности принять не хотела, торговалась.

— Думай, милая, думай.

Раске бы угомониться, да злость взвилась! Кричать хотелось, рвать волоса, царапать гладкие щеки, унимать боль, какая обжигала, сжимала горло, не давала дышать и застилала глаза горькими слезами.

Долго маялась: не хотела принять волю Премудрого, не желала умирать. Глядела вокруг себя, понимая, как дорога ей живь, а вместе с ней и дерева высокие, и небо звездное, и Волхов полноводный. Но чуяла, что без Хельги вся отрада уйдет, покроется пеплом, исчезнет и оставит после себя тьму, в какой одна лишь черная тоска.

Послед вспоминала любого: взор его ласковый, руки нежные и поцелуи горячие. Одного хотела: чтоб растаяла жуть, и оказалась она на светлой отмели рядом с Хельги. Пусть в лохмотьях, пусть голодная и замерзшая, но с ним. С того слезы брызнули из ясных глаз, да облегчения не принесли: поверила Велесу, сдалась и покорилась злой судьбе.

Сколь времени прошло, не ведала, сколь слез уронила — не сочла, но разумела одно: если погибнет Олег, то и ей жить незачем. С того вздохнула глубоко и высказала:

— Меня забирай. Ему живь оставь, — взглянула в очи Велесовы. — Об одном прошу, пусть позабудет обо мне и станет счастлив. Не хочу, чтоб маялся.

— Вон как, — Велес ожег взором. — Мало тебе живь за него отдать, так еще и печалить не хочешь. Горько ведь. Ты ему все, а он тебя позабудет. Костерка поминального не зажжет, думать об ушедшей лю́бой не станет. Не боишься замерзнуть в нави? Любовь оставленная, прерванная, греет за мостом жарче всего.

— Любит меня. Узнает, что сгинула я, так и сам погибнет. Ты обещал, что один из нас умрет, вот и держи слово. Дай Олегу его век, пусть проживет его, а я уж…

— Не пожалеешь потом?

— Не пожалею, буду знать, что его сберегаю. За другое себя казню, Премудрый. Ведь сколь времени упустила, сколь норов свой показывала, а могла хоть день счастливой побыть, женой ему стать. Да теперь уж поздно, — Раска обессилела. — Могучий, позволь уйти за мост до времени. Не хочу видеть Мелиссина. Даруй мне смерть легкую и быструю.

— Если б мог, подарил. Терпи, жди